Книга Эхо флейты из Гаммельна, страница 16 – Наталья Николаевна Александрова

Я поблагодарила его и покинула мастерскую.

Всю обратную дорогу я думала про бедную Аню. Это же как трудно ей было жить с этими уродами! И за что такое досталось восьмилетнему ребенку?

Но эти-то, кто разрешил удочерение, куда смотрели? В такую семью ребенка отдать, это же надо совсем ума лишиться! За деньги, что ли, чиновники это сделали? Да чушь какая, откуда у этих Судаковых такие деньги?

Как-то зашла я на форум родителей, которые хотят взять приемных детей. Так вот там сплошные жалобы, что в опеку-то ребенка взять можно, при наличии, разумеется, двух родителей и соответствующего дохода, а вот когда доходит дело до усыновления или удочерения, то нужно преодолеть множество препятствий, собрать сто справок и пройти сто комиссий, и еще неизвестно, чем дело кончится.

А тут, в Анином случае, отдали ребенка без всяких проверок, потому что я ни за что не поверю, что Василий хоть пальцем двинул, чтобы принять участие в хлопотах.

Вот в моем случае, как я потом поняла, все было иначе. Приличная пара, нестарая, небедная, квартира трехкомнатная… Вот меня им и отдали быстро.

Хотя, конечно, были там свои проблемы…

В этом месте я обнаружила, что едва не проехала свою остановку, и решила отложить вечер воспоминаний на потом. Зашла еще по дороге в магазин, купила продуктов — таких, чтобы долго не готовить, но все равно не сумела себя заставить подойти к плите, так что просто напилась чаю с печеньем.

Знаю, что вредно, но требовалось подкрепить силы, потому что по дороге я приняла решение позвонить Лелику.

Зачем? Хороший вопрос. Не зачем, а для чего. Для того, чтобы выяснить все по поводу моего удочерения. А точнее не все, а кое-что, потому что вот думайте что хотите, но я была более чем уверена, что мало что узнаю от Лелика. И в данном случае мой внутренний голос был со мной согласен.

Но попытаться стоило. И пока я сидела с телефоном в руке, собираясь с духом перед трудным разговором, в голове у меня проносились воспоминания.

Говорила уж, что я совсем не помню своего раннего детства. Осознала я себя в восемь лет. Помню, как сижу в уголке в большой неуютной комнате, там еще ужасно дует из окна.

Есть в комнате другие дети, и толстая тетка в грязноватом халате кричит на них. Меня она подчеркнуто не замечает.

Потом в комнату входит женщина постарше и манит меня за собой. Мы идем по коридору и входим в другую комнату, она поменьше, но гораздо красивее. На окне шелковые занавески, на большом столе старинный письменный прибор — две чернильницы в виде деревенских избушек, а посредине — пресс-папье в виде колокольни.

Скажу сразу: тогда я понятия не имела, что это письменный прибор, потом видела такое в музее, нас в школе водили.

А на кожаном диване сидели двое — мужчина и женщина. Тогда они показались мне немолодыми, но сейчас я знаю, что Ляле тогда было тридцать восемь лет, а Лелику — сорок.

Женщина, увидев меня, вскрикнула и схватилась за сердце. Мужчина тут же сжал ее локоть и прошептал на ухо:

— Ляля, держи себя в руках!

— Не нужно так бурно реагировать, вы испугаете ребенка! — строго сказала хозяйка кабинета, и Ляля послушно затихла.

Это потом я узнала, что они так себя называют, на самом деле ее звали Лариса, а его — Алексей. Мне они тоже велели звать их не мамой и папой, а по именам, так всем было проще.