Онлайн книга «Разрушение Формы»
|
* * * Снаружи, во дворе, солнце доползло до окон третьего этажа. Агата стояла там же, посреди двора, лицом к трещине, и держала. Костяшки на кулаке с деталью давно побелели, и Антон больше не предлагал ей сесть. Он стоял рядом и смотрел на часы не затем, чтобы знать время, а затем, чтобы видеть, как движется секундная стрелка. Пока движется всё идёт нормально. Из подъезда вышла старушка в халате, взяла из песочницы упавшую наволочку, отряхнула, поворчала на прищепки и ушла. Она не взглянула ни на людей посреди двора, ни на стену. Обычное утро. В трёх метрах от неё, за слоем штукатурки, решалась судьба всех счетов человечества, а наволочку надо было перевесить, и это тоже была правда жизни. Под аркой Софи вдруг подняла голову. — Что? — одними губами спросил Вайднер. — Тихо стало, — так же беззвучно ответила она. И, помолчав, уточнила то, от чего у Маркуса дрогнула рука на зонте: — Не здесь. Везде. Весь город затих. Как класс, когда директор вошёл. — Она посмотрела на стену. — Они разговаривают, и весь мир слушает. Просто не знает об этом. * * * Адам помолчал, укладывая в голове. Потом медленно ответил, как отвечают у доски: — Значит, так. Дом не твой. Правила не твои. Дверь не твоя. Тебя… вырастили и дали ключи, как… консьержу. Собирай плату, отдавай долю, отвечай за этаж. А если что пропадёт, то спросят с тебя, хотя дом чужой и жильцов запирала не ты. Ну, то есть ты, но по инструкции. — Он поднял глаза. — Я правильно понял? Присутствие молчало долго. Дольше, чем требует любой расчёт. Потом продолжило: «Веками человеческие мудрецы называли меня богом, еретики — паразитом, орден — балансом. Консьерж. Адам Леван, а ты умнее, чем я думала». — А тебе это нравится? — спросил вдруг Адам. «Что?» — Такая работа. Консьержем. Тебя вообще когда-нибудь спрашивали? Пауза была другой — не той, в которой выбирают ответ. Так молчит система, получившая запрос, которого нет в её списке. «За всё время, что я себя помню, меня спрашивали только о цене. О сроках. О смерти. О чуде и о справедливости. Нравится ли мне — ты первый». — И? «Следующий вопрос, Адам Леван». — Понятно, — кивнул Адам. — Когда мама так отвечает, это значит «нет, но менять уже поздно». — Он помолчал и добавил честно: — Ты не расстраивайся. Может, и не поздно. Я как раз про это пришёл поговорить, только сначала мне непонятно про дверь. Раз мы теперь по-честному, то расскажи, зачем ты заманивала меня в неё? Месяц показывала коридор в моём сне, потом дверь, потом зазывала маминым голосом. Если бы не тётя Ева, то я бы точно вошёл. Зачем тебе было, чтобы я открыл дверь? Что там, за ней? Пауза была самой длинной за весь разговор. Есть записи, которые не оглашают никому, — эта, судя по всему, стояла первой в списке. «Дверь — не выход и не вход, Адам Леван. Через неё я сдаю наверх то, что обязана сдавать. Долю. Отчёты. И находки. — Пауза. — Я не могу вписать в реестр никого силой. Добровольность есть первое условие всякой записи, это заложено в фундамент конструкции. Но в правилах добровольность определена… формально. Шаг, сделанный своей ногой, считается согласием. Не важно, знал ли идущий, куда идёт. Не важно, чьим голосом его позвали. — Слова шли ровно и медленно, как зачитывают протокол не в свою пользу. — Если бы ты открыл дверь и шагнул своей ногой, то ты стал бы частью расчёта. Как находка или аномалия, сданная наверх до ревизии, — с меня сняли бы недостачу, а ты… ты остался бы в реестре навсегда на условиях находки. Без правил, без торга, без голоса. Я собиралась закрыть тобой свой дисбаланс, Адам Леван. Так затыкают течь тем, что подвернулось под руку». |