Книга Зверь в моем замке, страница 38 – Элейн Торн

Первый день без неё Эйнар просто ждал. Он сидел у прутьев, прижавшись лбом к холодному железу, и смотрел в темноту коридора. Свеча, которую она обычно ставила на пол, не горела. Темнота была полной. Но он не боялся темноты — он боялся тишины, которая наступала, когда она не приходила.

«Она придёт», — сказал он себе. Она всегда приходила. Каждый вечер. Она садилась у решётки, раскрывала книгу и говорила: «Смотри, Эйнар. Это дерево. Это река. Это замок». И он смотрел. И повторял. И учился быть человеком — для неё.

Но в этот вечер она не пришла.

На второй день к голоду — с которым он давно свыкся — добавилась тревога. Она была глухой, ноющей, как боль в заживающей ране. Эйнар мерил шагами камеру, прислушивался к каждому звуку, доносившемуся сверху. Там, наверху, что-то происходило. Что-то, чего он не знал. Он чувствовал это не разумом, а чем-то более древним — тем, что просыпалось в нём в полнолуние и заставляло кровь бежать быстрее. Запахи. Звуки. Невидимые нити, связывающие его с ней.

Где Лиан? Почему её нет? Она не могла просто забыть. Она не могла просто бросить его. Она была не такая. Значит, что-то случилось. Что-то плохое.

На третий день он не выдержал.

Тревога переросла в глухую, неконтролируемую ярость — ту самую, что помогала его народу выживать в самых страшных битвах. Он подошёл к решётке и взялся за прутья обеими руками. Железо было холодным и ржавым. Оно впивалось в ладони, но Эйнар не чувствовал боли. Он закрыл глаза и сосредоточился. Где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, пробудился зверь. Мышцы налились силой, кости загудели, и он рванул прутья на себя — раз, другой, третий.

Замок хрустнул и сдался. Металл заскрежетал, и решётка, прослужившая верой и правдой не одно десятилетие, подалась. Эйнар выскользнул в коридор. Он был свободен.

Но свобода сейчас не имела значения. Имела значение только она.

Он никогда не был в верхних покоях замка, но ему не нужна была карта. Он запомнил её запах с первой встречи — ещё там, в камере, когда она, бледная и испуганная, просунула ему хлеб сквозь прутья. С тех пор этот запах стал для него якорем, компасом, маяком. Травы, которыми пахло её платье. Воск от свечи. Свежий ветер с моря. И что-то ещё — что-то тёплое, живое, чему не было названия на человеческом языке, но что Эйнар знал так же хорошо, как биение собственного сердца.

Он крался по коридорам замка, как тень. Ночь была тёмной и безлунной — идеальное время для охоты. Он миновал стражников, которые дремали у входа в главный зал. Проскользнул мимо кухни, где повариха гремела горшками. Поднялся по винтовой лестнице в восточное крыло — и остановился у двери, из-под которой пробивалась тонкая полоска света.

Здесь. Запах был сильнее всего здесь.

Он осторожно приоткрыл дверь и вошёл.

В камине догорали угли. Их красноватый свет падал на кровать, где под грудой одеял и подушек лежала Лианна. Она спала — или, может быть, не спала, а металась в бреду. Лицо её было бледным, на лбу блестели капельки пота, дыхание вырывалось из груди с присвистом. Она была больна. Очень больна.

Эйнар замер на пороге. Он видел, как люди умирают. Он помнил лица матери и отца, их остекленевшие глаза, их неподвижные руки. И сейчас, глядя на Лианну, он почувствовал, как внутри разливается холод — холод страшнее подземельной сырости. Он не мог потерять её. Не сейчас. Не так.