Книга Чужая стезя, страница 109 – Михаил Тут

Ниже был узкий овражек с чёрной водой под ледяной кожей. Не глубокий, может быть, в человеческий рост. Но если упасть туда сейчас, с моей рукой, с больным Микулой и с мором в крови, выбраться можно уже не смочь. Вот так… Поспешишь – богов насмешишь. Интересно, кто из них нам эту подлянку подсунул под ноги?

Я попытался подтянуться, и рёбра тут же отозвались такой болью, что дыхание сорвалось. Леонтий оказался на краю промоины. Он не мог подать руку. Не мог схватить. Его лицо дрожало, сквозь щёку виднелись ветви.

— Правее, — сказал он.

— Что правее?

— Корень под снегом. Правее колена. Ставь туда ногу.

Я посмотрел вниз. Ничего не видел, кроме белого снега, серой грязи и чёрной воды.

— Не вижу.

— Зато я вижу с божьей помощью. Ставь ногу, говорю!

Меч дёрнулся. Земля под ним крошилась. Микула, лёжа на животе, протянул ко мне руку, но до меня было далеко. Он сам едва держался за корень, губы серые, глаза мутные, дыхание хриплое и прерывистое.

Я ударил сапогом в снег справа. Первый раз — пусто. Второй — тоже. На третий носок наткнулся на что-то твёрдое. Вот он, корень. Тонкий, скользкий, но настоящий.

Я перенёс на него вес. Край склона под мечом тут же осыпался. Клинок вышел из земли почти полностью. Я успел навалиться плечом на склон, вдавить колено в снег и зацепиться сапогом за корень.

— Ещё чуть выше, - сказал парящий в воздухе за моей спиной Леонтий. - Там камень торчит. Ставь на него вторую ногу.

Я нашёл камень коленом. Ударился так, что в глазах потемнело, но камень держал. Оттолкнулся, перенес вес. Микула наконец дотянулся до моего рукава, но не потянул — сил не было, — только зафиксировал, чтобы я не скатился обратно. Пришлось лезть самостоятельно, цепляясь за его одежду непослушными от проказы и мороза пальцами. И вот, я вывалился наверх лицом прямо в снег.

Некоторое время мы оба просто лежали.

Мир больше не летел. Стволы стояли на месте. Снег падал вниз, как положено снегу. Где-то под обломанным настом тихо текла чёрная вода.

— Ещё раз такое, — сказал Микула, не поднимая головы, — и Перводрево пусть само к нам идёт.

.

Нафиг это ускорение, решил я. Местность пересеченная, опасности возникаю сразу под ногами, в следующий раз вообще убьемся. И мы пошли обычным порядком.

Через какое-то время, лес начал меняться.

Деревья стояли теперь ровными рядами, как посаженные по линейке. Почти исчез бурелом и овражки. На одной ветке я заметил старую ленту, почти вросшую в кору. У корня торчал обугленный столбик, едва видный из-под снега. На огромном камне виднелся рез, так стёртый временем, что уже нельзя был разобрать, чей именно.

Микула внезапно остановился, будто вкопанный.

— Что? – спросил я. – Что увидел? Или почуял? Или унюхал? Или как ты там окружающее воспринимаешь…

Он смотрел вперёд, но не на дорогу, а на старую яблоню. Яблоня стояла криво, ниже окружающих деревьев, с чёрным дуплом в боку и голыми ветками. На ней висели обрывки лент, нитки, пучки волос, полоски ткани, какие-то тонкие шнуры, истлевшие до цвета коры. Не много и не празднично, совсем не похоже на веселую новогоднюю елочку. Так оставляют не украшение, а знак: был здесь, дошёл, попросил путь, и ты молодец, раз уже здесь.

— Это ещё не Перводрево, — сказал Микула.

— Да я понял уже, - буркнул я. – Не может у нас быть все так вот просто.