Книга Чужая стезя, страница 39 – Михаил Тут

— Говори быстро.

Он посмотрел на меня. Взгляд был мутный, но злость в нём ещё жила.

— Ты... княжич?

— Сегодня уже да.

— Борята...

Он закашлялся. Микула дёрнулся, хотел помочь, но не знал чем. Худой схватил его за рукав.

— Слушай. Малец. Не он... не сам...

— Кто? — спросил я.

— Борята. Не сам.

Лютша у пня замер. Я медленно повернул голову.

— Что значит — не сам?

— Глаза... были не его. После Сновска. После... человека с печатью.

— С какой печатью? Ты ее видел?

Худой сглотнул кровь.

— Белая кость... на чёрном воске. Птица или баба с крыльями... не знаю. Старшие сказали: моров знак.

Микула резко поднял голову.

— Моровичи?

Худой посмотрел на него почти с благодарностью.

— Они. Моранины. Наследники Мораны. Борята до того ругался. Пил. Боялся. Но не хотел… Велесовичи дали много серебра. Но Борята жадный… Захотел награды с двух концов. Но он не хотел…

— Не хотел чего?

— Княжича... в омут. Медленно велели. Не резать. Не душить сразу. В воду. С камнем. Чтобы смерть сама дошла. Чтобы Морана успела взять. Он не хотел… Хотел быстро.

Холод прошёл по спине. Не от ветра. Меня не просто убивали. Меня кому-то передавали. Моране. Это еще что за чертяка такая?

— Потом пришёл человек с печатью, — прохрипел Ратша. — И серый был. Не вместе. Рядом. Борята вышел другой. Тихий. Сказал: “Камень на шею”.

Он не договорил. И не надо было.

— Почему раньше молчал? — спросил я.

Худой улыбнулся.

— А ты... не мне... пальцы ломал. А парень не знал…

Справедливо. Ненавижу, когда умирающие бывают правы.

— Родители есть? — спросил Микула вдруг.

Худой не понял.

— Что?

— Твои. Кому сказать?

Он посмотрел на мальчишку и в лице его что-то дрогнуло. Нет, не раскаяние. Поздно для раскаяния. Просто человек вспомнил, что он не всегда был гнидой.

— В Селищах... за Мерянкой. Отец — Дорофей. Мать — Устинья. Скажи... что Ратша...

Он закашлялся. Значит, не худой. Ратша. Имя у человека всё-таки было.

— Скажи... волки. Не говори... что в омут ходил. Мать... не надо.

Микула сглотнул.

— Скажу.

Ратша сжал его рукав сильнее.

— Добей.

Микула отдёрнулся.

— Нет.

— Добей, волхвёнок.

— Я не...

— Лесом не дотащишь. Живота нет. Муччится буду до ночи… потом все одно подохну. А ночью встану. Или волки вернутся. Или он...

Ратша посмотрел на меня.

— Только не… не он.

— Что не он? — спросил Микула.

Ратша смотрел только на него.

— Не княжич. Он... возьмёт. Я видел. Рыжего взял.

Микула замер.

— Душа портится, — прохрипел Ратша. — Когда смерть... в плату. Не хочу туда. Не к нему. Ты... чистый ещё.

Микула побелел. Я хотел сказать, что он ошибается. Не сказал. Потому что не был уверен. После рыжего внутри меня всё ещё горела чужая жизнь. Сладкая. Грязная. Удобная. Она просила действия. Просила смысла. Просила потратить её правильно.

Например, откатить время. На несколько минут. Вернуться к началу боя. Спасти Микулу от крови. Спасти рыжего. Спасти серошапого.

Потом убить кого-нибудь ещё. Взять ещё. Снова все исправить. Думаю, тут какая-то ловушка. Не стоит злоупотреблять, пока не разобрался. Да и потом не стоит.

— Нет, — сказал Микула.

Ратша закрыл глаза.

— Тогда... я сам...

Он попытался дотянуться до ножа у моего пояса. Не смог.

Микула отвернулся.

— Я не убийца.

— Он просит тебя, - мягко сказал я. – Не убить. А избавить от мук.