Книга Чужая стезя, страница 42 – Михаил Тут

Грязная, горячая, удобная. Она сидела внутри тихо. Не кричала. Не просилась наружу. Просто была.

Я чувствовал: можно потратить. На боль. На скорость. На лишнюю долю мгновения. На откат на несколько минут назад.

Достаточно, чтобы исправить ошибку. Достаточно, чтобы сделать новую. Достаточно, чтобы потом снова искать, кого убить, чтобы исправлять уже её. Людоедская мера. И Числобог – людоед. И хочет превратить в людоеда меня.

Микула шёл впереди, потом сбился с шага и пропустил меня. Сделал вид, что споткнулся. Я заметил. Он заметил, что я заметил. Дальше шли молча.

Через полверсты Микула остановился.

— Если я буду умирать рядом с тобой...

Он не договорил.

И не надо было.

— Не хочу, — сказал я.

— А если придётся?

Честный вопрос.

Ненавижу честные вопросы. На них врать труднее.

— Лучше не умирай. Мне твой дед этого не простит.

К рассвету Ляды начали редеть. Деревья стали ниже, под снегом чаще звенела вода, впереди потянуло сыростью.

Микула поднял голову.

— Река.

— Надеюсь, без омута.

Он не понял шутку. И правильно. Шутка была плохая.

Мы вышли к воде, когда небо только серело. Река не замёрзла до конца. Несколько дней, видно, стояла оттепель: у берегов лёд держался мутной коркой, а середина жила — тёмная, быстрая, с ленивыми складками течения. Местами вода парила. Лёд у кромки потрескивал, будто кто-то под ним шевелил пальцами.

Я остановился. Вода пахла холодом, железом и памятью. Теперь я знал: меня топили не потому, что ножа не нашлось. Нож был. Люди были. Верёвка была. Им нужна была не просто смерть.

Им нужна была дорога, по которой смерть придёт сама.

— У воды моровым легче? — спросил я.

Микула посмотрел на реку.

— Дед говорил: вода помнит, кого забрала.

— Как мне обрыдли эти ваши волховские присказки…

Пить из реки напрямую Микула не дал. Нашёл место, где из берега сочилась тонкая жила, заставил набрать воды там. Потом долго слушал воду, будто та могла донести чужие шаги.

Шаги донеслись без воды. Сначала крик. Потом стук дерева. Потом из-за верхнего поворота выплыл плот.

Большой, широкий, связанный из толстых брёвен. На нём стояли трое мужиков с баграми. В серых кафтанах, в шапках, с широкими плечами и такими лицами, с которыми не спрашивают, хочешь ли ты работать, а трудоустраивают сразу, причем до смерти.

За первым плотом шёл второй. Потом третий. Потом ещё.

Река несла строевой лес вниз. Не свободно и не лениво — по живой середине, между ледяными кромками. Артель спешила, пока мороз не сомкнул воду. Мужики работали баграми без передышки, отталкивали брёвна от льда, ругались, били по сучьям, чтобы связка не пошла боком.

Значит, где-то выше рубили. Где-то ниже принимали, перевязывали, держали у берега, гнали дальше. А между ними ходили люди с баграми, топорами и совсем без личной жизни. Откуда ей взяться то у артели лесорубов?

На третьем плоту сидел человек без шапки. Волосы смерзлись в сосульки, губы были синие. Он держал багор двумя руками и не поднимал головы. Рядом стоял артельщик и лениво постукивал кнутовищем по сапогу.

Не бил. Пока не требовалось. Мне хватило, я понял все.

Иногда порядок рассказывает о себе лучше любого крика. Мы лежали в кустах, пока плоты проходили мимо.

— Артель, — шепнул Микула.

— Вижу.

— Ниже становище будет. Где изгиб или узкое место. Там плоты держат.