Книга Чужая стезя, страница 41 – Михаил Тут

Лютша помогал. Не из благородства. Я сказал, что если не поможет, ляжет рядом. Иногда воспитание бывает и таким.

Тела были тяжёлые. Мёртвые всегда тяжелее живых. Серошапого пришлось тащить за ноги. Ратшу — аккуратнее, потому что Микула смотрел на волочащиеся по снегу кишки. Рыжего тащили втроем. Ухо его осталось где-то в снегу. Да и ладно, не искать же его. Не всё обязательно хоронить.

Волков мы не трогали. Микула запретил.

— Они не сами, — сказал он.

— Они на нас напали.

— Их гнали.

— Меня тоже много кто гнал. Это не всегда оправдание.

— Для них — оправдание.

Спорить с мальчишкой, который только что убил человека из милосердия, было глупо. Я не стал. Головы я рубил сам. Топорик плохо подходил. Нож ещё хуже. С первого удара не получалось. Кость твердая. Шея — не верёвка. Топорик – не мясницкий тесак и не колун. Маленький и легкий. Когда рубишь мёртвому голову не на плахе, а в снегу, всё становится некрасивым: волосы, хрящи, кровь, мерзлая ткань, мокрая шерсть воротника. Руки по локоть в крови.

Микула сначала отворачивался. Потом перестал.

Серошапого и Ратшу мы столкнули в промоину. Головы — следом. Засыпали снегом, ветками и мерзлой землёй, которую удалось наковырять ножом. Мало. Плохо. По-свински.

Но лучше, чем оставить их просто так.

Последним оставался рыжий.

Тело я уже столкнул вниз. Голова лежала на краю промоины, бородой в снег. Я собирался сбросить её следом, когда Микула сделал над телами короткий знак Рода.

— Он враг был, — сказал я.

— Был.

— А теперь?

— Теперь просто мёртвый человек.

Я кивнул

Я нагнулся за охапкой веток. И тут за спиной хрустнул снег. Я обернулся сразу. Промоина лежала тихо. Ветки не шевелились. Снег не проседал.

Только голова рыжего теперь лежала иначе. Лицом к нам. Глаза ее были открыты.

Микула тихо выдохнул:

— Ты же...

— Отрубил, — сказал я.

Лютша издал тонкий звук. Не крик даже. Так пищит заяц в силке. Потом он бросил ветки, попятился и сорвался с места.

— Стой! — рявкнул я.

Он не остановился. Побежал между деревьями, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. В темноту. В Ляды. К Боряте. К волкам. Куда угодно, лишь бы не здесь.

Ну и черт с ним. Лучник все равно ушел. Теперь у Боряты будет два вестника.

Губы мёртвого дрогнули. Голова захрипела, а потом я услышал голос. Не рыжего. Не человеческий. Без интонаций. Сухой, чужой, страшный.

— Мерович проснулся.

Микула попятился.

Я поднял топорик. Голова улыбнулась одними мёртвыми губами.

— Для вас всё только начинается, — прошептал голос. — Смерть уже пошла за вами. И будет идти, пока не нагонит.

Мы ушли из Волчьих Ляд не сразу.

Сначала я столкнул голову рыжего в промоину. Она ударилась о мерзлую ветку, перевернулась лицом в снег и наконец заткнулась. Хоть за сапог цапнуть не попыталась и то слава богу.

Микула стоял рядом и смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Нож он держал неправильно, слишком крепко, будто боялся: отпустит — и тот сам опять найдёт чьё-нибудь ребро.

— Отдай, — сказал я.

Он моргнул.

— Что?

— Нож.

Микула посмотрел на лезвие и протянул мне рукоятью вперёд. Я убрал нож за пояс.

— Идём.

Мы пошли.

Лес после бойни не стал тише. Просто я стал слышать больше: ветки, снег, воду под настом, собственное дыхание.

И чужую жизнь внутри себя. Рыжий умер, а часть его осталась во мне. Не душа. Не память. Не голос. Сила… нет, не правильное слово. Не знаю как назвать, в русском языке нет подходящего. Мера? То что мне отмерили за его убийство. То чем можно платить за… за чудеса? Все не то, все не так. Ну, не мана же?