Книга Чужая стезя, страница 44 – Михаил Тут

Микула остановился.

— Белобожий знак, — сказал он. — А над ним чернобожья лента. Так не ставят.

— Может, местные любят равновесие.

— Это как утром молиться солнцу, а ночью платить тому, кто его гасит.

— Может, они хитрые.

— Нет. Они больные. Нельзя сразу обоим.

Дальше знаков стало больше. На жерди у проруби — белая птица, вырезанная почти детской рукой. На обратной стороне той же жерди — обожжённая щель, похожая на рот с зубами. У плетня — светлые нитки и чёрные узлы. Над воротами первой избы — белый круг, а под порогом, если присмотреться, вмёрзшая в лёд чёрная куриная лапа, опутанная волосами.

— Уходим? — спросил Микула.

Я посмотрел на дым над избами, следы скота, крыши и собственные потрескавшиеся руки.

— Сначала посмотрим.

Деревня встретила нас не вилами, а хлебом и солью.Буквально.

К нам вышли трое мужиков и старуха в тёплом платке. Старуха несла кусок ткани на котором лежал пусть и не каравай, но вполне себе хлеб. Ржаной и безумно вкусный на вид и запах. Мужики держали топоры не как оружие — как люди, которые шли работать и прихватили привычное. Старуха оглядела нас с ног до головы, задержалась взглядом на Микуле.

— Из лесу?

— Из лесу вестимо, - сказал я. Но цитаты ожидаемо никто не узнал.

— Раненые.

— Немного.

— Голодные?

— Ещё как.

Мужики переглянулись.

Один, бородатый, с добрым широким лицом, сказал:

— Заходите. У нас путника не гонят. Особенно зимой.

Слишком правильно сказал. Но желудок поверил раньше головы.

Нас завели в избу. Тёплую. С запахом каши, дыма, кислого молока, овчины и людей, которые не бегут несколько суток от волков, мертвецов, Моровичей и собственной души.

Я едва не упал у порога от нахлынувшего счастья и облегчения. Старуха цокнула языком.

— В баню сначала.

— Мы не против еды до бани.

— В баню.

Баня уже была истоплена. Это я отметил. Микула тоже. Странно. Повезло, они кого-то ждали, или у них всегда так?

Нас отмывали почти как покойников. Старуха командовала через дверь, двое парней приносили воду, чистую одежду и какие-то мази. Старую одежду забрали сразу.

— Высушим, — сказал бородатый.

— Вернёте?

— А куда она вам такая? Новую дадим. Простую, но крепкую.

Одежда и правда была крепкая. Серая, простая, сухая. На внутреннем шве моего кафтана я нашёл чёрную нитку. Одну. Тонкую. Я выдернул её и бросил в щель между досками. После клубка Микулы у меня к ниткам настороженное отношение.

— У меня тоже, — сказал Микула.

— Выдерни.

— Уже. Сразу. Не думал, что и у тебя есть, а то бы сказал.

В избе нас кормили кашей, рыбой, хлебом и кислым молоком. Сами хозяева почти не ели. Сидели рядом, улыбались, спрашивали, откуда мы, куда идём, не видели ли волков.

Дети смотрели из-за печи. Молча и серьезно. Ни один не засмеялся, и никто не шалил.

На вопрос о чёрных лентах и белых знаках бородатый ответил:

— Так у нас положено.

— Кем?

— Старшими.

— А старшим то положил?

Он улыбнулся шире.

— Боги.

Микула кашлянул и уткнулся в миску.

Больше я не спрашивал. Нас уложили в боковой клети. Дали шкуры, тёплую лавку, кувшин воды. Изба дышала теплом. Тело провалилось в него, как в болото. Я думал, что не усну. Уснул сразу.

Проснулся от того, что знак меры слушал. Не болел. Не жёг. Именно слушал. Где-то рядом смерть ставили на счёт. Он это чувствовал и хотел урвать свой кусок.