Книга Чужое лицо, страница 91 – Михаил Тут

Остальные были пешие. Почти новобранцы. Те, кого можно поставить с длинными копьями и приказать держать дорогу. Их задача была простой: не дать вражеским всадникам пройти свободно, загнать их под удар своей конницы, прижать к забору, стене, оврагу, куда получится. На словах понятно. На деле для этого надо не разбежаться, когда на тебя летит конь.

По разведке морановичей было человек десять-пятнадцать. Все конные. Их обычная работа — быстро налететь, поджечь, пограбить, посеять страх и ускакать в ночь. Они не должны были ждать боя. Берест рассчитывал подойти, когда они уже нагрузят коней, отяжелеют, расслабятся и начнут уходить. Пешие перекрывают дороги. Конные добирают тех, кто вырвется.

Хороший план, если враг делает именно то, чего ты ждёшь.

Многие надеялись, что враг уже уйдёт, пока мы дойдём. Такое, как я понял, бывало. Тогда официально надо помогать выжившим. На деле можно было поискать, чем побрезговали налётчики. Еду, ножи, одежду, инструмент. Иногда монету, если деревенский дурак спрятал её слишком плохо.

До деревни было около четырёх часов быстрым шагом.

Сзади скрипели сани для раненых и добычи. Ими правили наёмники-инвалиды: один без уха и с плохо работающей правой рукой, второй хромой, третий старый, с бельмом на глазу. В санях сидели два волхва. Они не были в отряде, но шли при нём. Один молодой, худой, с тёмными кругами под глазами. Второй постарше, с широкой бородой, заплетённой в две косицы. Знаков я не разобрал.

Леший тоже был там.

Он лежал между мешками, прикрывшись рваной шубой, и делал вид, что спит. Волхвы его видели. Я понял это по тому, как молодой один раз дёрнул глазами в его сторону и тут же отвернулся. Не выгнали. Не позвали Косаря. Не ударили посохом. Значит, либо боялись, либо понимали больше, чем показывали.

На меня они тоже смотрели. Не прямо. Украдкой. Так смотрят на вещь, которую не хотят трогать руками.

Леонтий заметил.

— Эти двое тебя чуют.

— Что именно?

— Не знаю. Метку. Лешего. Или то, что вокруг тебя слишком много смертей.

— Последнее не надо чуять. Достаточно посмотреть.

Наш десяток шёл ближе к середине. Косарь держал шаг жёстко. За малейшую попытку растянуться бил древком по плечу или спине. Но своих наверх не сдавал. За неделю я уже понял: в других десятках людей пороли за промахи, за опоздание, за потерю ремня, за лишнее слово. Косарь бил сам. Больно, быстро, чаще по делу. Сотнику жаловаться не ходил. Своих на порку не отдавал.

Его за это боялись и держались.

Остальные в десятке были разные. Ломоть, бывший мясник, шёл молча и всё время проверял, не ослаб ли ремень на щите. Малой, которому было лет семнадцать, пытался выглядеть старше и от этого выглядел ещё моложе. Сивак, седой мужик с кривой спиной, уже был в двух боях и теперь всех учил, как не умереть, хотя сам говорил больше, чем знал. Осташ с узкими плечами и злым лицом держал копьё слишком крепко. Ещё двое, братья или просто похожие, почти не разговаривали. Для половины это должен был быть первый настоящий бой. Остальные видели бой два или три раза, и гордости в этом было меньше, чем страха.

Вьюн постепенно оказался рядом со мной.

— Нечай, — сказал он вполголоса. — А если человек на тебя с ножом, ты ему кисть так же вывернешь, как тогда Блину?

— Если даст.