Книга Секретная глушь, страница 64 – Валерий Шарапов

— Я тебе что, снабженец? — начинал заводиться Карпов. — Да меня там за такие просьбы в хвост и гриву продернут! Вазелин дашь?

— Вазелин тоже кончился, Васильич… Клизма есть, устроит?

Оба засмеялись — правда, каким-то надрывным, горьким смехом.

— Ладно, Михалыч, уходи, не мотай мои нервы… — брюзжал Карпов. — Работать мешаешь. Ну, хорошо, позвоню, съезжу, на коленях стоять буду — что еще тебе пообещать? Закину за тебя словечко, только уйди!

— За меня, Михалыч? Да ты не иначе издеваешься… Учти, ты обещал. Обязательно попроси, глядишь, чего и выпросишь. Только бумагу не забудь составить — я тебе список накидаю, — без бумаги тебя никто даже слушать не станет…

Минуты через три Карамзин вывалился на улицу, шумно выдохнул. Завертел головой, увидел милиционера на завалинке, захромал к нему, сел рядом, помотал головой и попросил:

— Закурить дай, Глеб.

— Держи, Михалыч, травись на здоровье.

— Ой, вот только давай без этого… — Фельдшер затянулся, закашлялся. Открыл рот, чтобы заново начать жаловаться, но Глеб опередил его:

— Да слышал я все, окно ведь открыто.

— Подслушиваешь? — хмыкнул Карамзин.

— Подслушиваю, согласился Глеб. — Рад бы ничего не слышать, да не получается. Сочувствую, Михалыч, но кому сейчас легко?

— Тогда анекдот, — оживился фельдшер. — Доктор: «Держите, больной, это лекарство от плохого самочувствия, это от нервов, головной боли, несварения желудка…» Пациент: «Доктор, а кроме водки у вас ничего нет?» Помяни мое слово, Глебушка, к тому и идем. Уж бабки, слава богу, с самогонкой нас не обидят… Вот скажи, ты же из Ленинграда? То есть из большого города. Там такая же катавасия с медициной?

— В Ленинграде блокада была, — напомнил Глеб. — Там еще хуже было. Вы хоть в районе поклянчить можете.

— Ну а сейчас? — настаивал Карамзин. — Блокаду ведь в 43-м сняли.

— Сейчас, конечно, лучше, — признал Глеб. — Да прав ты, Олег Михайлович, в городе другое снабжение, там можно все найти, там черный рынок в крайнем случае есть. А деревню, увы, пока по остаточному принципу снабжают.

— Вот именно, — фыркнул Карамзин. — Как будто мы тут не люди. Эх, жизнь хреновая…

Глеб рассказал фельдшеру про гражданку Ромашову — чтобы потом не бегать специально.

— Спасибо, Глебушка, облегчил жизнь, — съязвил Карамзин. — Мне, знаешь ли, только сумасшедших старух не хватало. И что мне с ней делать — на беседу пригласить? Нет уж, не мой профиль. Она ведь не Ванька Кротов — за топор не хватается? Так пусть живет себе спокойно, что нам ее чудачества? Ты на них просто скидку делай, хорошо? Ей самой, думаешь, лучше станет, если ее в психушку увезут? Да она тебе, Глебушка, за это такое «спасибо» скажет… Не лечат в наших психушках, — вздохнул Олег Михайлович. — Просто изолируют от общества и делают вид, что лечат. Ладно, уговорил, присмотрюсь к гражданке Ромашовой…

Он докурил, со смешливой ухмылкой бросил окурок под окно Карпову, простился и побрел своей дорогой.

Егор Васильевич с кем-то разговаривал по телефону. Говорил тихо, голос стал мягким, даже слащавым. Было слышно, как падает трубка на рычаг и воцаряется какое-то недоуменное молчание.

Напротив сельсовета остановился старый служебный «газик». Михаил Громов выключил мотор и как-то хмуро воззрился на Глеба. Из машины он не выходил, сидел и смотрел. Потом неохотно отвел глаза, стал протирать лобовое стекло.