Книга Мельница ангелов, страница 43 – Андреас Грубер

Хогарт подумал, сколько же времени понадобится ему, чтобы выбросить эти картины из головы.

Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Эротическое чувство, которое он еще недавно испытывал в хижине, исчезло и сменилось мрачным, болезненным ощущением.

— Это не твой мир, верно? — наконец спросила Мадлен.

Он покачал головой:

— Кроме автографа — нет.

— Пока пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом можешь забрать себе.

— Спасибо, — кивнул Хогарт. Учитывая нынешнее состояние Мадлен, это могло занять годы.

— Еще голоден? — спросила она.

— Чего ты ожидаешь после этих картин?

Она улыбнулась:

— Пойдем наверх, там тебе наверняка понравится больше.

Мадлен оставила керосиновые лампы гореть и прошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.

* * *

Мадлен не преувеличивала, говоря о жилой части дома. Уютные помещения напоминали гостиную в бревенчатом домике. Торшеры, приглушенные потолочные споты, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали по-настоящему домашнюю атмосферу. Посреди комнаты проходила деревянная конструкция, которая раньше приводила в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке было переоборудовано под вытяжку для открытого камина.

Мадлен разожгла огонь в камине. Затем сбросила туфли на высоком каблуке и сняла туникоподобную накидку. Она небрежно уронила ее на пол и босиком ушла на кухню. Хогарт повесил пиджак на спинку стула. Он вытащил из карманов ключи от машины, телефон, зажигалку и сигареты и сгреб все вместе на стеклянной поверхности журнального столика — его старая привычка. Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова, Солженицына и, конечно, романы Толстого и Достоевского. Среди них выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, но они не совсем вписывались в остальную библиотеку. Хогарт задумался, была ли это еще библиотека отца Мадлен или она действительно сама читала эти талмуды.

Он услышал, как открылся и закрылся холодильник. В следующий момент вернулась Мадлен, держа в одной руке бутылку игристого с двумя бокалами, в другой — поднос с бутербродами.

— Это осталось со вчерашнего дня. Тебя не смущает?

— Ничего страшного, если там нет креветок.

— Вот это тебе повезло, — поддразнила она. — Их уже все съели.

Они сели на диван, и Мадлен поставила поднос себе на колени.

— Прошутто, сырные кубики и виноград. Приятного аппетита.

Ее взгляд упал на пачку Stuyvesant.

— Я думала, ты не куришь.

— На всякий случай.

— Ну, ты прямо ко всему готов.

Хогарт открыл шампанское, и они принялись за сэндвичи. В перерыве Мадлен включила пультом стереосистему и поставила CD.

— Шаде, — заметил Хогарт.

Мадлен улыбнулась:

— А ты неплох. Мне особенно нравится ее Love Deluxe.

— Я думал, ты больше по Мэрилину Мэнсону.

Вместо ответа, она прибавила громкости. Хогарт наслаждался мягкими, эротичными фортепианными звуками и неповторимым голосом Шаде. Якобы под эти песни было зачато больше детей, чем под любые другие. На мгновение он снова вспомнил мотивы картин, которые стояли этажом ниже на мольбертах. Какой контраст с этой музыкой! Мадлен была не только многогранной, но и глубоко противоречивой женщиной, которую Хогарт никак не мог понять.