Книга Мельница ангелов, страница 41 – Андреас Грубер

В конце концов Мадлен это надоело — она уволилась и начала самостоятельную жизнь как свободная художница. Разумеется, отец ее не понимал: в его глазах она оставалась неудачницей, бросившей учебу. Когда-то он, вероятно, рассчитывал, что она продолжит его дело в издательстве, но ее решение идти своим путем все изменило.

Без единого цента помощи от отца Мадлен поначалу ютилась в коммунальных квартирах и жила на стипендии и социальное пособие. Ее заявки на гранты чаще всего отклоняли, но она все равно каждый месяц рассылала свои стандартные письма — ведь ей нужно было на что-то жить. Время от времени ее приглашали различные организации или знакомые коллеги из бывшего Восточного блока, где она проводила курсы в обмен на жилье и питание. После смерти родителей ее выставки в галереях Вены, Праги и Будапешта стали приносить хоть какой-то доход, так что она смогла позволить себе «гольф» и содержание мельницы. В отличие от нее Линде никогда не приходилось работать в издательстве отца. Хотя сразу после окончания учебы она начала самостоятельную карьеру художницы, у родителей она всегда пользовалась боjльшим вниманием и поддержкой.

— Линда добилась невероятного успеха как художница, ее превозносили как один из самых ярких молодых талантов, и она приобрела репутацию, которой мне, вероятно, никогда не достичь. — Мадлен взглянула на Хогарта. — Думаю, мы уже достаточно о ней поговорили.

На самом деле о Линде говорила только она, но, возможно, ей просто нужно было выплеснуть свои эмоции. Хогарт рассматривал мольберты. Один мотив с изуродованными детьми сменял другой — частично эмбрионы, частично новорожденные, со швами на лицах и скобами на голове, плечах и суставах. Он никак не мог понять эту женщину: в один момент она казалась естественной и приятной, в другой — пугающе безумной.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, что картины — это зеркало души.

Мадлен усмехнулась.

— Мне нравится, когда меня правильно цитируют. — Рядом с ней на мольберте стояло прикрытое полотно. Она сдернула ткань. — Вот первая и единственная завершенная работа из этого цикла.

На картине была изображена голова девочки: лицо страшно изуродовано, густая, кроваво-красная краска наложена так, что раны казались осязаемыми. Хогарт невольно зажмурился.

— Я не выдумала эти вещи. Они существуют на самом деле. И, однажды увидев, это уже невозможно выбросить из головы.

— Это обязательно видеть? — спросил он.

— А лучше замести это под ковер? — парировала она. — Эти изображения родом из темного прошлого. Деформированные дети, эмбрионы, уроды, калеки. В венской «Башне дураков» на Шпитальгассе ты увидишь вещи куда страшнее, чем эти.

Хогарт почти ничего не знал о «Башне дураков», лишь то, что в середине XVII века это здание было первой больницей для душевнобольных. Эта психиатрическая клиника — круглое, похожее на крепость сооружение с узкими, щелевидными окнами — была рассчитана на двести — двести пятьдесят пациентов.

— Ты знаешь «Башню дураков»? — спросила она, уловив его взгляд.

— Я никогда не был внутри.

— А я там часто бываю — особенно когда топчусь на месте. Теперь это патолого-анатомический музей. Ходить по узким коридорам, разглядывать старые эскизы и фотографии, изучать содержимое витрин и шкафов — все это пугает… но в то же время вдохновляет.