Книга Миссия в Неаполе, страница 49 – Иван Любенко

— А где раньше находилось орудие убийства?

Доменико кивнул на стену.

— Там же, где и всегда. Их было два. Второй кинжал теперь у меня. После того как полиция закончила осмотр, я унёс его в лавку.

— Не сочтите за труд, покажите его мне.

Секретарь молча кивнул и вышел. Через минуту он вернулся, держа в руке предмет, завёрнутый в кусок замши. Он протянул его Ардашеву.

Клим развернул ткань. В ней лежал средневековый кинжал. Оружие обладало странной, зловещей красотой. Длинный, узкий, безупречно отполированный клинок переходил в эфес весьма специфической формы. Вместо традиционной гарды основание венчали два гладких шара из тёмного дерева, а сама рукоять представляла собой прямой стержень. Он казался великолепно сбалансированным для одного-единственного, точного и смертельного укола.

— Что это за оружие? — спросил Ардашев, осторожно проводя пальцем по холодной стали.

— Баллок. Или оружие для левой руки, — пояснил Доменико, и в его голосе впервые прозвучали нотки профессионального антиквара. — Оно было популярным в Европе, и особенно в Англии, в XIV веке. Носили его на поясе спереди, в горизонтальном положении. Конструкция эфеса, как вы понимаете, недвусмысленно намекает на мужскую силу. Такой клинок часто дарили юношам на совершеннолетие. Но главным предназначением этого оружия было не демонстрация, а пробивание доспехов. Узкое лезвие легко проходило сквозь сочленения лат или кольчугу.

— Любопытно. Откуда они у графа?

— Их ему продал синьор Марко Ринальди около года назад для пополнения коллекции. Отец имел страсть к холодному оружию.

— Тот самый синьор Ринальди, что стоял рядом с контессой на похоронах?

— Он самый, — безразлично подтвердил Доменико.

Внезапно Ардашев сделал то, чего секретарь никак не ожидал. Он решительно шагнул к креслу и сел в него, приняв ту же позу убитого, которую видел на фотографии. Затем он взял баллок и приставил его остриём к груди, в область сердца.

— Покажите, куда пришёлся удар.

Доменико побледнел. Его лицо утратило маску равнодушия, на нём проступила растерянность.

— Месье, я не…

— Смелее! — приказал Клим.

Дрожащей рукой Доменико указал на точку на сорочке Ардашева.

— Сюда. Прямо в сердце.

— А как глубоко? — Клим не отрывал от него взгляда. Ловким, едва заметным движением он сместил рукоять, и лезвие скользнуло под мышку, исчезнув под сюртуком. Эфес по-прежнему торчал у груди.

— Отмерьте, на какую глубину вошёл клинок.

Доменико, загипнотизированный его взглядом, шагнул вперёд и, взявшись за рукоять, надавил — раздался глухой, отчётливый стук: сталь ударилась о дерево.

Ардашев медленно поднялся. Он отложил кинжал на стол и внимательно осмотрел спинку кресла. Там, куда только что упёрлось остриё клинка, на тёмном, полированном дубе виднелась свежая царапина. Клим провёл по ней ногтем.

— Интересно, — проговорил он вполголоса и подошёл к стене, где раньше висело оружие. — Как крепились кинжалы?

— Они висели крест-накрест, лезвиями вниз. В месте пересечения клинков их стягивала небольшая фигурная скоба, которая и привинчивалась к стене.

— Нельзя ли взглянуть на неё?

— Надобно её поискать, — неуверенно произнёс секретарь. — После того как полиция сняла кинжалы для осмотра, я, кажется, бросил крепление в один из ящиков стола в лавке.