Книга Миссия в Неаполе, страница 82 – Иван Любенко

Червелло побагровел. Он воспринял слова Ардашева как личное оскорбление, как дерзкий вызов его профессионализму.

— А разве у меня есть сомнения? — Он скривил губы в презрительной усмешке и демонстративно поднял крест. — Взгляните! Всё очевидно! Русский купец Чаплыгин, убив графа, припрятал распятие, чтобы потом, во время суматохи, забрать его. Неужели вам это не ясно, господин Ардашев? Или желание выгородить купца Чаплыгина окончательно затмило разум?

Клим не удостоил его ответом. Он повернулся к застывшему у стены секретарю:

— Доменико, не найдётся ли у вас увеличительного стекла?

— Одну минуту, — кивнул тот и скрылся за дверью. Он вернулся почти тотчас, неся в руке цейсовскую лупу в медной оправе. Ардашев молча взял её и шагнул к столу.

В зале повисла напряжённая тишина. Слышно было лишь пение птиц за окном да тиканье старинных напольных часов в углу. Червелло, скрестив руки на груди, с вызовом смотрел на русского дипломата. Аурелия, бледная, как полотно, переводила взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.

Ардашев начал осмотр не спеша. Он изучал распятие миллиметр за миллиметром, как учёный исследует редкий артефакт. Луч света, пойманный линзой, медленно пополз по золотой поверхности, выявляя мельчайшие царапины, игру света на гранях. Он задержался на фигуре Христа и чётком следе — шраме от удара кинжалом. Затем его внимание переключилось на камни. Он исследовал первый рубин, второй, третий… Но заинтересовал Клима только четвёртый, на нижней части креста. Не обращая внимания на нетерпеливые вздохи присутствующих, он долго рассматривал его, слегка наклоняя лупу то так, то этак, словно пытался заглянуть в самую душу камня.

Наконец он выпрямился и медленно опустил увеличительное стекло.

— Поздравляю, господин делегат, — заключил Ардашев. — Вы нашли… великолепную подделку.

Червелло замер. На секунду ему показалось, что он ослышался.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказал, что это — копия. Искусная, дорогая, но всего лишь копия, — повторил Ардашев и повернулся к застывшей Аурелии и оцепеневшему Доменико. — Утром я навестил одного старого ювелира, синьора Бруно, на Виа Толедо. Контесса упомянула, что граф незадолго до смерти отнёс ему крест в починку. Синьор Бруно поведал мне прелюбопытную историю. Один из рубинов на подлинном распятии почти вываливался из оправы, истёршейся за четыреста лет. Граф, как мы знаем, был человеком прижимистым. Он отказался от полноценного и дорогостоящего ремонта и велел мастеру просто «закрепить камень покрепче». Старик, будучи честным ремесленником, не мог позволить себе откровенную халтуру, но и спорить с графом не отважился, а потому принял соломоново решение: нанёс крошечную каплю золотого припоя на стыке прежней оправы и камня. Он назвал это варварством, уродливой кляксой. Эта отметина, господа, и есть уникальный, неповторимый знак подлинности «Распятия Пацци».

Он снова взял лупу и протянул её ошеломлённому делегату.

— А теперь, господин Червелло, взгляните сами. На оправе этого рубина нет ни малейшего изъяна. Он слишком идеален. Слишком совершенен. Подделка была изготовлена задолго до визита графа к ювелиру. Убийца, кем бы он ни был, похитил фальшивку и, не зная этого, спрятал её за гобеленом.

Слова Ардашева упали в тишину, как бой часов в полночь. Червелло, чьё лицо секунду назад сияло, словно медный кофейник, в очередной раз приняло свекольный оттенок.