Книга Убивать осознанно на краю земли, страница 103 – Карстен Дюсс

Что может быть большей драмой для моей дочери, чем отравление ее кроликов, – этот вопрос я поднимать не стал.

Я подумал, не рассказать ли Катарине все о Хайко прямо сейчас. И решил, что не стоит. Катарина сама должна принять решение бросить Хайко. Иначе она всю оставшуюся жизнь будет упрекать меня за то, что я разрушил ее отношения. Да и это бы означало конец моего паломничества. А я не собирался заканчивать паломничество из-за Хайко. Только не из-за него.

Катарина и Эмили были в безопасности.

Я сказал Катарине, что она может в любое время звонить Саше, если Хайко слетит с катушек. О том, что ее и так охраняют люди Вальтера, я не упомянул.

— А ты как? – поинтересовалась Катарина.

Я рассказал ей, что теперь путешествую по ночам. Чтобы наслаждаться восходами солнца. Через пять дней я буду у Крус-де-Ферро – самой высокой точки Камино Франсес.

Я хотел положить к железному кресту камень, который дал мне с собой Йошка Брайтнер. Камень забот.

Четыре дня спустя я установил, что противостоять искушению можно только там, где оно есть. Добровольно отказаться от своего мобильника можно только там, где ловит сеть. В моем отеле в Рабаналь-дель-Камино она не ловила. Только около четырех часов утра, когда я уже давно был в пути, где-то у черта на куличках в провинции Леон, телефон сообщил мне, что вчера вечером Катарина отправила эсэмэс. Я посмотрел на зеленоватый дисплей старой «Нокиа»: «одно сообщение».

Я нажал «Показать», и на дисплее появилось послание от Катарины:

Саша желает тебе «Буэн Камино!».

И больше ничего.

Было только четыре часа утра. Но я все-таки попытался связаться с Сашей. Однако сеть уже снова пропала. Я положил телефон в карман и пошел дальше.

Через полчаса передо мной из синей темноты ночи проступили очертания деревни Фонсебадон. В прежние столетия это местечко было оживленным и очень популярным у паломников, но в восьмидесятые годы прошлого века полностью обезлюдело: все жители мигрировали в города. С тех пор несколько одиночек вернулись обратно, но Фонсебадон по-прежнему оставался заброшенным местом.

Недалеко от въезда в деревню я заметил, что на моем левом ботинке развязался шнурок. На обочине дороги стояла старая ручная тележка с рекламным щитом винного погребка, очевидно давно заброшенного. Я остановился, поставил левую ногу на колесо тележки и завязал шнурок. Последние полтора часа я был на дороге совершенно один. По крайней мере, я так думал. Однако здесь, зашнуровывая ботинок, я отчетливо услышал шаги в тишине ночи. И шаги вдруг тоже остановились.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Мысли в голове понеслись вскачь, но я заставлял свои ноги шагать в прежнем темпе. В том же темпе я дошел до деревни. По левой и правой сторонам улицы стояли старые, обветшавшие каменные дома. Через пятьдесят метров улица делала небольшой поворот, за которым преследователь не увидел бы меня даже днем. Я воспользовался шансом спрятаться и юркнул в ближайший из полуразвалившихся домов. Оказавшись внутри, я установил, что явно не первым посетил этот дом с тех пор, как хозяева его покинули. Пол был усеян осколками разбитых стеклянных бутылок. Каждый мой шаг сопровождался громким хрустом. Я как можно тише пробрался в бывшую гостиную и стал ждать. Мое сердце колотилось, дыхание казалось слишком громким, кровь шумела в ушах. Я попытался осознанно воспринять окружающую обстановку. Помещение было, наверное, метра четыре на пять. В деревянном потолке, который когда-то придавал этой комнате уют, зияли огромные щели. Через эти щели и почти полностью разрушенную крышу виднелись звезды. Я принял стоячее положение для медитации и успокоил дыхание. Отсюда я мог хорошо разглядеть улицу в голубом свете луны. Меня же увидеть с улицы было невозможно. Между тем дыхание мое постепенно выровнялось, и я снова услышал шаги.