Книга Печать Забытой Эпохи, страница 27 – Эмбер Скай

Я перехватил ее руку, поднес к губам и запечатлел поцелуй на тонком запястье, любуясь тем, как вспыхнул новенький сапфировый браслет — мой вчерашний скромный подарок, оплаченный остатками банковских векселей дома фон Райс.

— Поверь, ангел мой, топленый жир — это предел ее кулинарных мечтаний, — усмехнулся я, наслаждаясь вниманием публики. — Верадель всегда была невыносимо пресной. Ни вкуса, ни грации, ни умения подать себя в высшем свете. Два года я пытался вылепить из нее подобие приличной виконтессы, но из деревенской глины тонкий фарфор не обожжешь. Вечно эти ее кислые мины, разговоры об экономии, упреки за невинную партию в вист… Бр-р! Женщина с душой канцелярского счетовода.

— И как же она приняла приговор? — с жирным любопытством осведомился граф Кассиан, лениво крутя в пальцах янтарную мундштучную трубку. — Плакала? Падала в обморок? Умоляла о содержании?

— О, вы бы видели этот спектакль! — я картинно всплеснул руками, откинувшись на мягкие подушки. — Сначала окаменела, словно ее мешком пришибли. Потом пыталась строить из себя оскорбленную невинность, листала законы, сыпала параграфами времен короля Альбрехта… Мой нотариус чуть со смеху не лопнул! Она всерьез решила, что выторговала себе победу, потребовав навечно закрепить за ней «Вересковый Холм» с мораторием на налоги.

— «Вересковый Холм»? — барон де ла Тур изумленно присвистнул. — Тот самый склеп на Белых Скалах, где крыша рухнула еще при ее покойном батюшке, а земля промерзла на три сажени вглубь?

— Именно! — я довольно потер ладони. — Представляете степень женской глупости? Она подумала, что обхитрила меня, забрав себе груду мертвого базальта! А я одним росчерком пера сбросил с себя вековой фискальный долг перед короной, очистил родовые счета и выставил ее вон с одним чемоданом старого тряпья. Сейчас эта гордячка, небось, сидит в темноте у разбитого очага, дрожит от сквозняков в своем убогом сером платьице и ждет, когда метель занесет двери до самой крыши. Недели через две, когда закончатся ее жалкие сухари, она приползет ко мне на коленях с мольбой о куске хлеба.

— И что ты сделаешь, Джулиан? — захлопала ресницами Селеста, томно прикусив нижнюю губку.

— Велю лакею выставить ее за порог, дорогая. В приюте для умалишенных всегда найдется свободная койка и миска пустой овсянки для бывших графинь, не умеющих ценить щедрость благородных мужей.

Мужчины за столом дружно поддержали тост звоном хрусталя.

Я сделал еще один щедрый глоток игристого. На душе было легко, сладко и просторно. Проблема, тяготившая меня последние месяцы, разрешилась как по мановению волшебной палочки.

Правда, где-то на самом дне сознания, под слоем винных паров и самодовольства, все еще зудел крошечный, неприятный червячок сомнения.

Перед глазами на миг всплыло лицо Верадель в кабинете нотариуса.

Она не была похожа на раздавленную жертву. Ни тени слез, ни дрожи в подбородке. Этот ее взгляд… странный, ледяной, изучающий, словно она смотрела не на законного супруга и дворянина, а на мелкого жулика, пойманного на базарной краже. И эта ее фраза: «О своем разуме побеспокойтесь, Джулиан. Карточные долги растут быстрее самооценки».

Я раздраженно тряхнул головой, отгоняя дурацкое наваждение.

Бред. Бабья бравада. Обычная истерическая маска, за которой скрывалось полное, сокрушительное бессилие. Что может сделать одинокая баба на краю света без денег, без связей, без слуг и без магии? Сдохнет от чахотки или замерзнет в первую же декабрьскую метель. Туда ей и дорога.