Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 19 – Ксения Соболева

На столе оставалась одна тетрадь, самая новая. Я раскрыла её и увидела учебные записи по истории империи. Почерк стал более нервным, чем в старых письмах. В полях рядом с датами и именами появлялись короткие пометки: «Спросить в архиве», «Почему нет упоминания о доме Морвэйн?», «Ректор сказал - не всё, что сожжено, исчезло», «Э. снова взяла письмо», «М. велела прийти вечером, но я не пойду». Последняя пометка заставила меня замереть. Э. - Эвелина? М. - Мира? Одна из её подруг-мучительниц? Я перелистнула дальше. Несколько страниц были вырваны. Не аккуратно, а резко, с неровными лохматыми краями. На следующей странице остался только отпечаток чернил от текста, который когда-то был напротив. Я поднесла лист к свету, но разобрать ничего не смогла. Нужен был уголь, графит или какой-нибудь местный аналог. Потом. Всё потом.

Я устала так, что даже мысли начали запинаться. Надо было поесть, если в комнате есть еда. Надо было переодеться. Надо было лечь. Но вместо этого я стояла посреди каморки, окружённая вещами мёртвой девочки, и понимала, что каждая вещь здесь - не просто быт. Это карта её унижения. Узкая кровать - потому что ей не дали полноценной комнаты. Старые перешитые формы - потому что она не могла позволить себе новые. Устав с пометками - потому что она пыталась защищаться правилами, которые другие нарушали безнаказанно. Письма ректору - потому что ей нужен был хоть кто-то, кто казался выше этой грязи. Учебный знак - потому что когда-то она верила: если магия признала её кровь, люди тоже признают.

Не признали.

Я сняла испорченную форму с таким трудом, будто освобождалась от чужой кожи. В тазу была вода, холодная, но чистая. Я намочила край полотенца и стала осторожно смывать с лица грязь и засохшую кровь. Каждое прикосновение отзывалось болью. Под синяками проступало юное лицо, и от этого становилось ещё хуже. Взрослая женщина во мне злилась, считала, строила планы, оценивала риски. Девочка в зеркале выглядела так, будто слишком долго просила не бить. Я умылась, насколько смогла, переоделась в старую чистую рубашку и свободную тёмную юбку, найденную в сундуке, потом попыталась расчесать волосы. Расчёска застревала в спутанных прядях. В какой-то момент я нашла в волосах крошечный осколок красного стекла. Витраж? Ритуальная лампа? Украшение? Я положила его на стол рядом с ученическим знаком.

Когда я наклонилась к сундуку, чтобы убрать испорченную форму, под кроватью что-то тихо скрипнуло. Я застыла. Сначала решила, что это мышь. Потом - что доска пола. В каморке было несколько старых деревянных плашек у стены, где камень почему-то сменялся потемневшим деревом. Я опустилась на колени, ругнувшись сквозь зубы от боли в рёбрах, и провела ладонью по полу. Одна из досок чуть пружинила. Плохо прибита? Или часто открывалась?

Сердце забилось быстрее.

Я оглянулась на дверь. За ней было тихо. Коридор молчал, хотя молчание академии уже не казалось безопасным. Я взяла нож для разрезания писем, найденный в столе, просунула тонкое лезвие в щель и поддела доску. С первого раза не вышло. Со второго - тоже. На третий я слишком резко потянула, боль пронзила бок, и я едва не выронила нож, но доска всё-таки поднялась с тихим, жалобным хрустом.

Под ней была узкая полость. Неглубокая, выложенная тряпками, чтобы спрятанное не стучало. Внутри лежал свёрток из серой ткани, перевязанный потемневшей лентой. Я достала его, чувствуя, как во мне одновременно поднимаются страх и странное возбуждение. Вот оно. Не обязательно ответ, но хотя бы что-то, что Лиана сочла нужным скрыть даже от тех, кто мог обыскать её сундук и стол.