Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 23 – Ксения Соболева

На десятом пункте я остановилась. Перо зависло над бумагой.

Десятое: я не Лиана.

Я долго смотрела на эту фразу, а потом всё же не написала её. Не потому, что боялась признаться бумаге. Потому что бумагу могут найти. В этом мире, где обыскивают вещи девочек, подбрасывают флаконы и вытаскивают письма из столов, личный лист легко становится верёвкой на шее. Я зачеркнула пустую строку и вместо этого написала: «Провалы в памяти после травмы. Использовать как объяснение».

Вот так. Новая жизнь начиналась с конспирации против собственной правды.

Когда список был готов, я сложила его вчетверо и спрятала в подкладку старой формы. Потом наконец позволила себе лечь. Кровать была узкой, жёсткой, одеяло - тонким, но после каменного пола Главного зала даже это казалось почти роскошью. Я легла на левый бок, потому что правый болел сильнее, подтянула колени и уставилась в тёмное окно. За стеклом медленно шёл снег - мелкий, колючий, почти невидимый в ночи. Башни академии чернели на фоне неба, как зубы огромного зверя. Где-то далеко ударил колокол. Один раз. Потом второй. Потом третий. Время здесь измерялось не часами на телефоне, не светом экрана, не привычной городской суетой, а тяжёлыми ударами металла, от которых стены будто вспоминали, сколько лет стоят и сколько чужих жизней перемололи внутри.

Я закрыла глаза, но сон не пришёл. Вместо него пришли обрывки. Мать Лианы, лицо которой по-прежнему расплывалось, но голос был мягкий: «Если чаша вспыхнет, не отступай». Эвелина, улыбающаяся слишком ласково. Мира, шепчущая: «Только один шанс». Северная башня. Красный свет. Рука на горле. Чужой голос: «Маленькая ошибка». Серые глаза ректора. Его фраза: «Вы плохо понимаете своё положение». И последняя строка дневника, проступающая в темноте, как надпись огнём на закрытых веках.

«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».

Я открыла глаза.

Нет, Каэль Арденн. Так не пойдёт.

Возможно, ты не убивал эту девочку. Возможно, не заманивал её, не держал за горло, не выжигал слово «позор» на её груди. Возможно, ты даже пытался предупредить, как умеют предупреждать люди, слишком привыкшие к власти, - полусловом, намёком, оставляя себе путь к отступлению. Но ты знаешь. Прежняя Лиана верила в это достаточно сильно, чтобы оставить запись перед смертью. А я верю мёртвым девочкам больше, чем живым ректорам с красивыми голосами.

Я не знала, смогу ли выжить здесь неделю. Не знала, сколько силы у моих врагов и сколько правил мне придётся нарушить, чтобы просто дышать. Не знала, существует ли способ вернуть свою прежнюю жизнь, и, честно говоря, пока не могла позволить себе роскошь об этом думать. Но у меня была каморка, дневник, список и тело, которое кто-то уже однажды списал со счёта. У меня было имя Лианы Вейр, пусть чужое, обожжённое и опозоренное. И была ненависть - тоже не совсем моя, но теперь уже разделённая, как кровь в одной ране.

Они думали, что отправили меня обратно в место, где Лиана должна была тихо сломаться.

Ошиблись.

Иногда самые опасные решения принимаются не в тронных залах, не на судах и не на полях сражений, а в маленьких холодных комнатах, где униженный человек впервые перестаёт спрашивать, за что с ним так, и начинает спрашивать, кто именно за это ответит.