Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 238 – Ксения Соболева

— А сделали точкой атаки всю меня. Поздравляю. Эвелина уже распускает слух, что позорница снова полезла в вашу постель. Роаны готовят письма прежней Лианы как доказательство одержимости. Коридоры шепчут о ректорских простынях. Ваш холод после поцелуя стал для них подтверждением. И теперь вы пришли сказать мне, что мой учебный диспут вызовет бурю?

Он молчал.

Хорошо. Пусть молчит. Сегодня я не собиралась делать ему легче.

— Вы сказали, что поцелуй не станет клеткой. А утром подписали распоряжение, которое пахнет клеткой сильнее любого браслета. Не железом — репутацией. Вы отстранили меня, и все сразу поняли: значит, что-то было. Значит, позорница перешла границу. Значит, ректор убрал её подальше. Вы хотели защитить меня от Совета, а подарили Эвелине лучший слух недели.

— Я не подумал, что—

— Вот именно, — сказала я. — Вы не подумали. Вы испугались.

Он резко поднял глаза.

— Да.

Я замолчала.

Это «да» снова сломало ритм. Я была готова к оправданиям, к стратегии, к холоду. Не к признанию.

— Я испугался, — повторил он. — После коридора, после крови, после того, что увидел в ваших воспоминаниях. После того, что вы увидели в моих. После того, как понял, что могу захотеть не только защитить вас, но и удержать. Вы были правы. И я сделал именно то, чего вы боялись.

— Тогда отмените распоряжение.

— Не полностью.

— Значит, признание ничего не стоит.

— Стоит. Но не отменяет угрозы. Я могу изменить формулировку, вернуть вам участие в комиссии через письменные материалы и сопровождение, снять запрет на учебные перемещения. Но в закрытые архивы вы пока не пойдёте без меня, Лиор или Гравена.

— Опять «пока».

— Да. Потому что древняя тень чуть не убила нас обоих, и потому что ваша кровь после открытия седьмой секции нестабильна. Не потому, что вы моя слабость. Потому что это факт.

Я смотрела на него и ненавидела, что часть сказанного разумна. Ненавидела ещё сильнее, что он признаёт свою слабость, но всё равно оставляет границу. Взрослая реальность оказалась менее удобной, чем красивый конфликт: он был неправ и прав одновременно. А я была ранена и тоже не всесильна.

— Диспут останется, — сказала я.

— Я знаю.

— Вы не запретите?

— Нет.

— Почему?

Он посмотрел на объявление.

— Потому что если я запрещу вам говорить там, где всё фиксируется протоколом, я действительно стану тем, кем вы меня называете в худшие моменты.

— Тюремщиком?

— Да.

— А если высокородные сорвутся?

— Тогда их слова наконец будут записаны.

Я чуть прищурилась.

— Вы это одобряете?

— Я считаю это опасным и несвоевременным.

— Но?

— Но, возможно, вы правы. Их репутация слишком долго была щитом без трещин. Иногда щит нужно ударить не мечом, а вопросом.

Это почти прозвучало как поддержка.

Почти.

— Не приходите, — сказала я.

Он удивился.

— На диспут?

— Да.

— Почему?

— Если вы будете в зале, всё снова станет про вас. Про меня и вас. Про ректорскую защиту, ректорскую постель, ректорскую слабость. Мне нужно, чтобы они говорили без вашей тени.

Каэль долго молчал.

— Хорошо.

Это было второе «хорошо» за день, которое я ему почти не поверила. Но он кивнул, развернулся и ушёл. У двери остановился.

— Кадетка Вейр.

Я подняла глаза.

— Что?

— Письма прежней Лианы… если Роаны действительно их вынесут, они ударят больно.

— Знаю.