Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 267 – Ксения Соболева

— Орн?

— Орн, возможно. Или тот, кто имел доступ через дисциплинарный канал. Я подписал ограничение для стабилизации отклика. На вас надели контур с болевым и поведенческим слоем. Это не снимает моей ответственности. Я подписал дверь, через которую вошла цепь.

— Поэтично.

— Правдиво.

Я хотела сказать что-нибудь жестокое, но вдруг устала. Очень устала. Не от него даже. От того, что каждая новая правда не заменяла старую ложь, а ложилась поверх неё ещё одним слоем боли.

— Почему вы не сообщили Совету, когда поняли? — спросила я.

— Потому что к тому времени уже сомневался в официальной версии Морвэйнов. После Ильды Шен. После Нары Вельс, хотя тогда я ещё не знал всего. После некоторых закрытых дел, которые проходили через ректорский стол как «нестабильные низшие». Слишком много совпадений. Слишком много полукровок со странными откликами, которые становились позорниками, безумцами, нарушителями, а потом исчезали. Я начал искать. Медленно. Осторожно. Слишком осторожно.

— Пока Лиана умерла.

Он побледнел.

— Да.

— Прежняя Лиана.

— Да.

— Вы опоздали.

— Да.

Мы смотрели друг на друга. Три «да», каждое тяжелее предыдущего. И странно — мне не стало легче от того, что он не спорил. Потому что спор дал бы мне возможность злиться проще. Его согласие заставляло видеть не монстра, а человека, который знает собственную вину и не пытается отодвинуть её красивыми причинами.

— В ночь Северной башни, — сказал он, — я почувствовал срыв печати. Не сразу. Тот, кто работал там, использовал слепой ректорский оттиск и старый дымовой контур, который глушит центральный отклик. Когда я пришёл, круг уже треснул. Лиана лежала на полу. Она была жива. Едва. Я снял браслеты, но кровь уже ушла в закрытие. Я вызвал Лиор. Потом… вы очнулись в Главном зале позже, чем должны были. Или не вы. Я не знал. Я видел, что что-то изменилось. Ваша речь. Ваш взгляд. Ваш отказ плакать. И вместо того чтобы остановить публичное наказание, я продолжил процедуру.

— Почему?

— Потому что зал был полон людей, которые ждали ошибки. Потому что если бы я тогда сказал, что ритуал в башне был реальным, Совет забрал бы вас в тот же день. Потому что я сам не понимал, кто передо мной: Лиана, другой отпечаток, опасный откат крови или что-то, что печать впустила вместо неё. Потому что я был трусом, прикрытым должностью.

Вот это было уже слишком.

Я не хотела слышать слово «трус» из его уст. Не потому, что он не имел права. Имел. А потому что оно внезапно связало его с Эвелиной самым страшным образом. Не по вине — по механизму. Эвелина испугалась и сбежала. Каэль испугался и продолжил процедуру. Один держал свечу, другой зачитывал приказ. Разные масштабы, разные намерения, разные последствия. Но оба в нужный миг выбрали не девочку на полу, а систему вокруг неё.

— Вы понимаете, как это звучит? — спросила я.

— Да.

— Вы оба с Эвелиной боялись не того.

— Да.

— Она боялась мужчины с печатью. Вы — Совета. А Лиана осталась между вами.

Он закрыл глаза.

— Да.

На этот раз я всё-таки села. Ноги дрожали. Не от слабости тела — от того, что злость не выдерживала такой правды в стоячем положении.

— Зачем сейчас рассказываете?

— Потому что Совет после моего голосования начнёт искать способ объявить меня предвзятым, вас — опасной, материалы — недействительными. Они поднимут моё прошлое. Связь с Морвэйнами. Участие в зачистке последствий мятежа. Назначение надзирателем. Если вы узнаете это от них, они используют правду как яд. Я хочу, чтобы яд был уже назван.