Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 270 – Ксения Соболева

Мы пришли ночью. Разумеется, ночью. Все самые важные двери в этой академии почему-то открывались тогда, когда нормальные люди должны были спать, а ненормальные — хотя бы делать вид, что берегут здоровье. Лиор была против. Не в том смысле, что сказала одно сухое «нет». Она произнесла целую речь, где в равных долях присутствовали медицинские доводы, угрозы в адрес ректора, обещания лично привязать меня к койке лекарским бинтом и очень выразительное мнение о людях, которые после Совета крови, суда чести, соединения крови, древней тени, найденных документов и разговора о личной вине решают спуститься туда, где спят печати первых драконов. Гравен выслушал её, кивнул и сказал: «Я иду с ними». Лиор ответила, что если уж кто-то должен идти в подземелье с двумя самонадеянными самоубийцами, пусть это будет человек с мечом и относительно прямым мозгом. Тарен, узнав через свои невидимые архивные жилы о нашем плане, передал короткую записку: «Печати основания не любят незаверенных наследников. Не называйте себя случайной. Это может быть воспринято буквально». Я сожгла записку, но фразу запомнила. Не называйте себя случайной. Очень легко сказать тому, кто всю эту жизнь прожил как чужая ошибка.

В зал печатей нас впустил сам Каэль. Не ректорским приказом — печатью хранителя. На этот раз он был в чёрном мундире, но без парадной тяжести, без демонстрации власти. На поясе — короткий ритуальный клинок, на запястье — серебряная нить удерживающего контура, не для меня, как он сразу предупредил, а для старых замков, если те попытаются закрыться за нами. Гравен шёл сзади, вооружённый так, будто собирался сражаться не с печатями, а с целым домом Роан, Советом крови и несколькими особенно наглыми призраками одновременно. Я была в простой форме, без браслета, без украшений, с маленьким флаконом Лиор в кармане и листом с именами мёртвых полукровок, сложенным у сердца. Зачем я взяла его — не знала. Возможно, потому что если под академией действительно лежало сердце старого преступления, я не хотела спускаться туда одна. Пусть хотя бы их имена идут со мной.

Каэль снял серую ткань с седьмой ниши.

За ней не было герба.

Я почему-то ожидала увидеть знак Морвэйнов: чёрно-алые крылья, раскрытые как дверь, семиконечную створку, тот самый рисунок, совпадающий с родимым пятном на теле Лианы. Но ниша была пустой. Совсем пустой. Камень внутри оказался вычищен до гладкости, будто знак не просто закрыли, а выскребли из стены вместе с памятью. Только если смотреть очень долго, можно было заметить слабые линии — не рисунок, а тень рисунка, след от того, что когда-то было там так долго, что камень всё равно запомнил.

Я протянула руку.

Каэль чуть повернул голову.

— Осторожно.

— Я ещё ничего не сделала.

— С печатями основания намерение иногда считается действием.

— Как удобно. Даже мысль могут записать в нарушение.

— Здесь — да.

Я всё равно коснулась камня. Не ладонью, только кончиками пальцев. Ниша была холодной. Потом холод исчез. Не сменился жаром — именно исчез, словно камень на мгновение перестал быть камнем и стал чем-то живым, узнавшим кожу. Под ребром вспыхнул знак. Тёмно-алый свет прошёл по пустой нише тонкими линиями. Сначала одна. Потом вторая. Потом семь. Они не восстановили герб полностью, но обозначили контур двери: две раскрытые створки, между ними — вертикальная щель, в глубине которой горело не пламя, а кровь.