Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 327 – Ксения Соболева

Я отшатнулась.

— Лиана! — Лиор удержала меня.

— Я видела.

— Что?

— Сердце. Цепи. Ритуал.

Каэль стал бледнее.

— Оно показывает?

— Нет. Тянет.

Линия под ногами резко поднялась, обвивая финальный круг. Не физически, но я почувствовала, как пространство вокруг меня сжимается. Не браслет. Не щит. Древнее сердце не знало человеческих форм контроля. Оно не предлагало договор. Оно просто узнало кровь, которую когда-то использовали, чтобы управлять печатями, и теперь пыталось сделать меня проводником. Моё дыхание сбилось. Внутри поднялся чужой голод: страх. Дай страх. Дай боль. Дай трещину. Дай кровь, которая вспыхнет под давлением.

Вокруг начали кричать кадеты.

Не потому, что их кто-то тронул. Потому что сердце полигона коснулось их тоже. Нира вздрогнула, схватилась за грудь. Эйрик резко выпрямился, будто снова оказался перед тварью. Тарен побледнел и прижал ладонь к виску.

— Оно поднимает страхи всех, кто был на маршруте! — крикнула Лиор. — Дейн, глушите!

— Не могу! Если глушить грубо, оно ударит по откликам!

Каэль наконец шагнул ко мне.

— Лиана, смотрите на меня.

Я почти рассмеялась, если бы могла.

— Сейчас не время для вашего любимого приёма.

— Это не приём. Я рядом.

Он был рядом. Но не закрывал. Не хватал. Не говорил «отойдите». Просто стоял на краю круга, и его серебряная магия держала внешнюю линию, не давая сердцу дотянуться до остальных сильнее. Рядом Нира, несмотря на дрожь, поставила маленький щит над Тареном, потому что тот явно терял равновесие. Эйрик, бледный и злой, встал перед двумя младшими кадетами, которых только что вывели с полигона. Команда позорницы не разбежалась. Даже теперь.

Сердце почувствовало это.

И ударило сильнее.

На этот раз я увидела не общий ритуал, а лица.

Нара Вельс — девочка из забытых дел, с губами, синими от яда, но в глазах перед смертью не яд, а страх, что ей никто не поверит. Ильда Шен — руки связаны, кровь на виске, вокруг светится учебный круг, который давно перестал быть учебным. Мальчик лет двенадцати с полукровным знаком у ключицы, его заставляют идти по полигону ночью, пока сердце пьёт его ужас. Девушка, имени которой я не знала, плачет и повторяет, что не хочет открывать дверь, а мужчина в маске говорит: «Страх честнее согласия». Прежняя Лиана — на полу Северной башни, браслеты сжаты, свеча Эвелины дрожит, сердце где-то внизу отвечает на её ужас, пытаясь вытянуть из крови нужный отклик.

И за всеми ними — фигуры.

Маски.

Но память сердца была не человеческой. Она не хранила лица так, как хранят глаза. Она запоминала ритм крови, прикосновения печатей, голоса, запахи, команды. Холодный дым. Слепая ректорская печать. Алое золото Роанов. Серебряно-серая метка Совета крови. Старый Арденновский контур, не Каэля — другой, более древний. Дисциплинарный доступ Орна, слабее, обслуживающий, открывающий боковые двери. Маэрс? Его голос? Нет, не совсем. Слишком много слоёв. Сайра Венн? Женский холодный голос, который однажды произнёс: «Отклик фиксировать, носителя не сохранять при угрозе раскрытия».

Меня начало рвать изнутри.

Не физически. Хуже. Сердце пыталось подчинить мою кровь через память чужого страха. Оно не понимало моей личности. Не понимало Лиану Вейр, прежнюю девочку, Мариэль, седьмую строку. Оно знало схему: страх открывает кровь, кровь открывает дверь, дверь даёт власть. Так его учили те, кто веками кормил его кадетским ужасом.