Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 381 – Ксения Соболева

— Эвелина! Назад!

Его голос впервые сорвался.

Она остановилась на пороге, увидела отца и на миг стала совсем девочкой. Не жестокой мучительницей, не наследницей алого дома, не той, что держала свечу в Северной башне. Испуганной дочерью человека, которого всю жизнь боялась больше, чем ненавидела.

Но потом печати показали ещё один фрагмент.

Эвелина в Северной башне. Моложе всего на несколько недель, но уже почти другая из-за страха. Она держит свечу. Думает, что участвует в унижении. Слышит голос отца за дверью. Не Сарвена — отца. Адриан Роан говорит кому-то в маске:

— Девчонка должна сломаться, но не умереть до отклика. Если умрёт — оформите как позорный срыв. Эвелина ничего не знает.

И Эвелина в памяти слышит.

Она знала больше, чем признала на суде. Не всё. Но достаточно.

В настоящем зале она закрыла лицо руками.

Адриан побледнел.

— Это ложь, — сказал он. — Дочь, это давление Морвэйнов. Они используют твой страх.

Эвелина опустила руки.

— Нет, отец.

Голос у неё был слабый. Но слышный.

— Эвелина, молчи.

Она вздрогнула.

И я вдруг поняла: вот оно, согласие, вернувшееся в кровь. Не красивое. Не героическое. Сначала оно выглядит как девочка, всю жизнь воспитанная повиноваться дому, которая впервые не молчит, хотя дрожит.

— Нет, — повторила она.

Адриан шагнул к ней, но алый перстень на его руке вспыхнул и обжёг его. Он отдёрнул пальцы, словно сама родовая печать внезапно отказалась проводить приказ, обращённый к дочери через страх.

Эвелина посмотрела на меня.

Не с ненавистью. Не с просьбой о прощении. С ужасом перед тем, что сейчас скажет.

— Я держала свечу, — произнесла она. — Я хотела унизить Лиану. Хотела, чтобы все увидели, какая она жалкая. Я знала, что письмо не от ректора. Но я не знала про сердце. Не знала про главный зал. Не знала, что её кровь нужна. Потом услышала отца. Услышала, что если она умрёт, это оформят как позорный срыв. Я испугалась и убежала.

В зале было так тихо, что слышно было, как потрескивают зеркала.

— На суде я сказала не всё, — продолжила Эвелина. — Потому что боялась. Потому что отец сказал, что если дом Роан падёт, я паду вместе с ним. Потому что я думала… если я признаю только розыгрыш, может быть, этого хватит, чтобы меня не тронули. Но этого не хватило. Они заперли меня. Лечили. Учили, что память — это болезнь. Что вина — истерия. Что я должна вернуться и сказать, будто Лиана сама исказила круг. Я… — Она сбилась. — Я больше не хочу.

Это было не искупление.

Никакие слова Эвелины не могли вернуть прежнюю Лиану, Нару, Ильду, Мариэль. Не могли отменить лестницы, насмешки, свечу в башне. Но правда редко приходит из чистых уст. Иногда её приносит тот, кто слишком долго лгал и наконец понял, что собственная ложь стала клеткой.

Адриан Роан бросился к ней.

Гравен перехватил его на полпути. Не ударил. Просто встал между.

— Лорд Роан, — сказал он почти вежливо, — ваша дочь даёт показания.

— Она больна!

Эвелина рассмеялась. Коротко, страшно.

— Да. Но не так, как тебе удобно.

Печати вспыхнули.

И слово появилось на полу.

Не я его написала. Не Тарен. Не Дейн. Не Лиор.

Сами печати вывели его под ногами домов, под зеркалами Сарвена, под алым светом Роанов, под серебром Совета.

Позор.

То самое слово, которое выжгли на моей форме в Главном зале. То самое, которым пытались сделать прежнюю Лиану смешной, грязной, недостойной. Теперь оно лежало не на мне. Оно было огромным, тёмно-алым, и отражалось в шести зеркалах, пока каждое зеркало показывало тех, кто десятилетиями вешал позор на жертв, чтобы не видеть собственного.