Книга Иллюзия падения, страница 153 – Лия Аструм

Жалость к себе испаряется. Вектор лютой ненависти меняет курс. Всерьез рассматриваю вариант позвонить Лаи и приказать ему пристрелить эту суку к чертовой матери.

— Я убью ее! – высекаю я, ощущая, как под кожей штормом гуляет ярость. К ней и, что самое поганое, – к себе.

Эван улыбается мне, как ребенку, раскидавшему свои игрушки.

— Она свое уже получила.

— А мальчик? – вспоминаю, что у него может быть ребенок. От нее. – Что она несла про Томми на вечере у сенатора?

— Это провокация. Томас железно сын моего отца. Я спал с Розали один раз после пустыря. Тоже мстил. И пожалел.

Он все-таки спал с ней. После пустыря. На котором я чуть не свихнулась от ужаса, пока его били. По моей просьбе. Проклятье. Запускаю пальцы в волосы, жёстко сжимаю корни, стараясь затмить тянущую боль внизу живота.

Снова. Живот болит снова.

А Эван смотрит. Пронзительно. Будто выжидает. И от этого проникающего под ребра взгляда становится не по себе. Засевшая внутри скорбь по брату щемится по углам, съёживается, прячется за ребра, уступая место удручающей пустоте и… вине?

Весь мой воинственный запал улетучивается. Лопается, как мыльный пузырь, растворяя в образовавшейся тишине одно емкое наблюдение: я обвиняю Лейквудов, но, услышав от посторонних людей правду о Нике, я выбрала тихо ненавидеть. Молчать. Возможно, спроси я у Эвана напрямую, нам удалось бы избежать многих ошибок. Нет, я не простила бы и не поняла. По крайней мере, сразу. Но спустя время. Может, год, не знаю… Я смогла бы. Наверное.

Не выдерживаю зрительного давления и отхожу к окну. После моего удара стекло осталось целым, а вот телефон… Его детали хрустят под моей подошвой.

Безучастно смотрю на шумный город и не ощущаю вкуса жизни. Я устала. Я безбожно устала. Выгорела, как старая гирлянда. Или газета. Копаешься, копаешься в пожелтевших страницах, а нужного выпуска нет. Потому что не напечатали. И не напечатают никогда. Наши с Лейквудом линии жизни пересекаются в последний раз. И если еще час назад я бы убеждала себя, что это лучшее событие моей жизни, то сейчас этот факт звучит как погребальный марш по похоронам моей самой большой любви.

Обреченно утыкаюсь лбом в стекло, разглядывая с высоты тысячи горящих точек. Представляю, как в этой гостиной Эван сидит на диване песочного цвета, неторопливо пьет кофе и смотрит на неспящий Нью-Йорк. Его жена готовит им ужин или занимается йогой, а их ребенок, заливаясь смехом, носится по кругу, периодически залезая к папе на колени. Кто будет у Лейквуда – мальчик или девочка? Почему-то мне кажется, девочка…

Густое дыхание Эвана бьет в затылок, мурашит шею. Его острое желание коснуться гуляет вдоль лопаток. И у меня не осталось ни одной причины ему противиться.

Прикладываю ладонь к прохладной поверхности и, сгибая пальцы, оставляю вытянутыми лишь два: мизинец и указательный. Наш знак – особенный. Как и тот, кто его придумал. Я не люблю просить о помощи, и Лейквуд нашёл способ делать это без слов.

Прирученная душа гнала всех, а теперь пьяняще млеет от незамедлительного прикосновения теплой ладони. Эван гладит меня по голове, утешающе мягко, как маленького ребенка. Ребенка, совсем не по-детски бьющегося в агонии.

— Когда человек прыгает с крыши, он этого хочет?

Его рука в моих волосах замирает.