Книга Развод. Исцеление, страница 67 – Ева Шах

Георгий вошёл тихо. Без букета. Без пакетов. Без цирка. Просто в тёмном свитере и пальто, которое снял в прихожей сам, не дожидаясь приглашения.

Я держала Марьяну на руках. Она уже была большая — тёплая, пухлая, с серьёзными глазами, которые рассматривали мир так, будто имели право на все его ответы.

— Привет, — сказал Георгий.

Я кивнула.

— Здравствуй.

Он сделал шаг ближе, потом остановился.

— Можно?

Я молчала секунду дольше, чем нужно.

Потом очень осторожно передала ему дочь.

Он взял её так, как берут что-то хрупкое и святое одновременно. И в этот момент у меня в груди словно что-то разорвали тупым ножом.

Не ревность.

Не любовь.

Что-то звериное, материнское. Будто моё тело кричало: это моё, неси назад.

Я вцепилась пальцами в спинку стула, чтобы не забрать Марьяну сразу.

Георгий смотрел на неё молча. Долго. И лицо у него стало таким, каким я его не видела никогда. Без защиты. Без расчёта. Без самодовольства. Почти испуганным.

Марьяна, как назло, не заплакала. Серьёзно уставилась на него, потом смешно сморщила нос и вдруг… потянулась к его подбородку.

Оксана сдавленно выдохнула что-то сквозь зубы.

Варя отвернулась.

А я стояла и чувствовала, как внутри одновременно ломается и срастается что-то очень важное.

— Она… — голос у Георгия дрогнул. — Она тёплая.

Я едва не рассмеялась от абсурда.

— Удивительно. Дети вообще такие.

Он поднял на меня глаза.

В них стояли слёзы.

И вот это меня добило.

Потому что я слишком хорошо знала цену его поздним человеческим порывам. Но ребёнок у него на руках был живым, настоящим, и здесь уже нельзя было всё свести к актёрству.

— Я столько пропустил, — сказал он тихо.

— Да.

— Она на меня похожа?

Я посмотрела на Марьяну.

— Иногда подбородком. И это раздражает.

Он слабо улыбнулся.

— А остальное?

— Остальное — слава Богу — моё.

Оксана кашлянула, скрывая злорадство. Варя тоже хмыкнула, не отрываясь от тетради.

Георгий не обиделся.

Посидел с дочерью минут пятнадцать. Тише воды. Спокойно. Марьяна даже позволила ему покачать себя и не возражала, когда он пальцем коснулся её крошечной ладони.

А потом вдруг расплакалась.

Резко. Громко. По-настоящему.

Я забрала её мгновенно.

Он отдал сразу. Без борьбы. И это почему-то заставило меня немного выдохнуть.

— Всё, — сказала я. — На сегодня хватит.

Он кивнул.

Встал.

Надел пальто.

И уже у двери повернулся:

— Спасибо.

— Не мне. Ей однажды скажешь.

Он замолчал. Потом произнёс:

— Ты стала очень сильной.

Я посмотрела на него без улыбки.

— Нет. Просто у меня больше нет роскоши быть слабой там, где ты всё ещё можешь причинить боль.

Он принял и это.

Когда дверь закрылась, я рухнула на диван с Марьяной на руках. Сердце колотилось так, будто я бежала марафон.

— Мам, — тихо сказала Варя, садясь рядом. — Ты молодец.

Я уткнулась в макушку младшей дочери.

— Я чуть не умерла внутри.

Оксана подошла к окну и коротко выругалась.

— Ну ничего. Не умерла же.

И в этот момент Марьяна заулыбалась мне беззубым ртом, будто подтверждая: нет, не умерла.

Свадьбу я не хотела.

Точнее, не хотела того, что обычно в это слово вкладывали люди: ресторан, белое платье, конкурсы, напомаженные родственницы, обсуждение того, как невеста «всё-таки снова нашла счастье». После первого брака мне казалось, что громкие обещания перед толпой — это почти плохая примета.