Книга Развод. Исцеление, страница 70 – Ева Шах

— Замёрзнешь.

Глазков.

Он приехал ночью, не сказав заранее. Просто взял билет и приехал. Потому что, как выяснилось, нормальные мужчины не говорят «держись» по телефону, если можно молча оказаться рядом.

Я обернулась и заплакала сразу. Без приветствия. Без слов. Просто шагнула к нему, уткнулась лицом в пальто, и он обнял меня так, будто ничего естественнее в мире не было.

— Ты зачем приехал?.. — пробормотала я сквозь слёзы.

— Потому что ты хоронишь отца.

— Я справлялась.

— Верю.

— Тогда зачем?

Он чуть отстранился, посмотрел мне в лицо.

— Потому что можно справляться и не одной.

Это было его главное умение. Каждый раз возвращать меня в мир, где поддержка — не слабость.

Мы сидели потом на кухне у матери. Оксана спала, вырубившись от усталости. Мать в соседней комнате шептала по телефону что-то тётке из Симферополя. А мы вдвоём пили чай из старых чашек и говорили о смерти.

— Я почти не скорблю так, как должна, — призналась я. — Мне больно, да. Но будто нет сил на правильное горе. Как будто их уже потратили до меня.

— У горя нет обязанности быть правильным, — ответил он.

— Звучит как твоя новая религия.

— Возможно. Я устал от людей, которые всё время переживают, достаточно ли красиво страдают.

Я улыбнулась сквозь усталость.

— Я бы тебя встретила раньше.

Он посмотрел на меня долго.

— Нет.

— Почему?

— Потому что раньше ты бы выбрала не меня.

Слова прозвучали спокойно.

Но больно.

Потому что были правдой.

Я протянула руку через стол и накрыла его пальцы своими.

— Спасибо, что появился тогда, когда я уже умела понимать цену.

Он перевернул ладонь и сжал мою.

— Спасибо, что выжила к этому моменту.

На следующий день, уже в поезде обратно, я смотрела в окно на чёрные поля и думала о том, что жизнь никогда не складывается в идеальную дугу. В ней всегда рядом и смерть, и ребёнок, и старая боль, и новая любовь, и усталость, и смех, и пустота, и руки, которые держат тебя в нужный момент.

И, возможно, именно в этом вся правда.

Весной Георгий привёл Варю знакомиться с женщиной.

Не Людмилой.

Другой.

Когда дочь сказала об этом, я почувствовала не ревность и даже не злость. Усталое недоверие.

— Он серьёзно? — спросила Оксана.

Варя пожала плечами.

— Она вроде нормальная. Её зовут Юлиана.

Мы с Оксаной уставились на неё так, что дочь прыснула.

— Да, я тоже сначала офигела.

У меня потемнело в глазах от абсурдности мира.

— Он привёл женщину с моим именем?

— Ну… да. Но она не виновата же.

И вот это было самым точным.

Не виновата.

Как и я когда-то не была виновата в том, что выбрала мужчину, умеющего жить рядом с женщиной и смотреть сквозь неё.

— И как она? — спросила я.

Варя подумала.

— Тихая. Слишком старается всем понравиться. Мне от этого неловко. Но, кажется, добрая.

Я смотрела на дочь и вдруг поняла: вот оно. Момент, когда действительно надо отпустить не только обиду, но и право считать себя центром его последующих ошибок.

— Если она добрая, это уже много, — сказала я.

Оксана чуть не поперхнулась чаем.

— Серьёзно?

— Да.

— Ты либо святая, либо слишком уставшая.

— Второе.

Через неделю я увидела их случайно в кафе. Георгий, Варя и эта женщина — Юлиана Красова. Да, фамилия тоже оказалась насмешкой судьбы. Тёзка и почти однофамилица моего адвоката.

Она была светловолосой, спокойной, лет тридцати, с тем типом лица, на котором всегда читается желание всё сделать правильно и никого не обидеть. Когда наши глаза встретились, она побледнела.