Книга Развод. Исцеление, страница 69 – Ева Шах

Если меня накрывала волна старого ужаса — «а вдруг всё рухнет» — я уже не грызла её в одиночестве, а могла сказать:

— Мне сегодня страшно.

И услышать в ответ:

— Иди сюда.

Это казалось мелочью только тем, кто никогда не жил рядом с эмоциональной пустыней.

Однажды вечером, через месяц после свадьбы, мы сидели на кухне. Марьяна спала. Варя была у подруги. Оксана укатила на свидание, о котором три дня делала вид, что это «ничего серьёзного, просто поесть». Я мыла яблоки, Глазков читал что-то в телефоне, потом вдруг сказал:

— Георгий писал.

Я замерла.

— Тебе?

— Да.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Благодарил.

Я не сразу поняла.

— За что?

— За то, что я рядом с Варей и Марьяной. И… с тобой.

Я села.

— И ты мне говоришь это так спокойно?

— А как надо?

— Не знаю. Бросить телефон в стену? Поругаться? Испугаться, что он решил красиво влезть в нашу жизнь?

Он усмехнулся.

— Нет. Просто показать.

И протянул экран.

Я прочитала:

«Я знаю, что, возможно, не имею права писать. Но всё же. Спасибо за то, что мои дочери рядом с человеком, который не разрушает. Надеюсь, вы не сделаете с Юлианой то, что я сделал когда-то. Больше ничего не нужно отвечать».

Я смотрела на текст и чувствовала странное.

Георгий не просил.

Не требовал.

Не сравнивал.

Он впервые признал не свою вину вообще, а чужое достоинство.

— Что ты ему ответил? — спросила я тихо.

— Ничего.

— Почему?

Он отложил телефон.

— Потому что не всё требует ответа. Иногда мужчине полезно остаться в собственной правде без аплодисментов.

Я молчала.

Потом встала, подошла к нему, села к нему на колени, обняла за шею и уткнулась носом в висок.

— Ты очень умный.

— Не всегда.

— Но сейчас — да.

Он обнял меня за талию.

— Ревнуешь?

Я чуть отстранилась.

— К его письму тебе? Нет. К своему прошлому — иногда.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Всё ещё?

— Иногда оно шевелится, как фантомная боль. Не любовь. Память.

Он кивнул.

— Пусть шевелится. Лишь бы не командовало.

Я улыбнулась.

— Вот за это я тебя и люблю.

— Только за это?

Я сделала вид, что думаю.

— Нет. Ещё за бульон. За чай. За то, как ты смотришь на Марьяну. И за то, что никогда не пытаешься быть главным в комнате.

Он усмехнулся.

— А ведь могу.

— Знаю.

— И?

Я поцеловала его.

— И именно поэтому не надо.

Зимой умер отец Оксаны.

Наш отец.

Не внезапно — он долго болел, просто всё равно смерть пришла как удар, даже если её ждали. Он ушёл тихо, под утро, в квартире в Ялте, где жила наша мать. И мы с Оксаной поехали туда вместе, оставив Варю, Марьяну и Глазкова в Москве.

В поезде ночью я лежала на верхней полке и думала о том, как странно всё устроено. Пока я воевала с мужем, рожала дочь, заново училась любить, отец медленно умирал в другом городе, и мы с ним почти не говорили о самом важном. О том, что мне было больно. Что я ушла. Что я выжила.

На похоронах Георгий прислал венок.

Простой. Белые розы.

Мать посмотрела на карточку с его фамилией и только покачала головой:

— Хоть тут не опоздал.

Я ничего не ответила.

После кладбища, когда люди разошлись, а дом наполнился тем тяжёлым молчанием, которое бывает только после смерти, я вышла во двор. Холодно, сыро, море где-то вдалеке пахло железом. Я стояла у старой скамейки и смотрела на оголённые ветки, когда за спиной раздался голос: