Книга Оставь свою жалость для (себя) меня, страница 35 – Майя Тень

Но главное не это. Сон, наконец, проходит окончательно, и понимаю, из-за чего проснулась с диким сердцебиением: я чуть не проспала единственный шанс избавиться от своего заточения!

Еще раз смотрю на Егора: похоже, он не обманывал, когда говорил, что в этом доме всегда чувствует себя спокойно и спит так, что из пушки не разбудишь. Надеваю носки, чтобы передвигаться бесшумно, хватаю телефон, осторожно приподнимаю руку Егора, подношу телефон и прижимаю туда его палец. Облегченно вздыхаю: во-первых, телефон разблокировался, во-вторых, Егор не проснулся. Очень надеюсь, что удача и дальше будет на моей стороне.

С еще большей осторожностью отворяю дверь и выхожу на улицу. Утренним лесом можно было бы любоваться бесконечно, но не сейчас. Сердце бьется еще сильнее, еще жестче. К счастью, номер Алекса я знаю наизусть. Набираю голосовое. Весть текст был выстроен в голове очень точно, но все равно вышла какая-то каша из обрывочных фраз: «Алекс, помоги мне выбраться отсюда», «забери меня в Лондон, я тебя умоляю», «на этот номер не звони, он не мой. Если узнают, что я тебе звонила, мне конец», «я не знаю, где нахожусь, адрес знает только Егор, телохранитель отца», «Пожалуйста, не говори Егору, что я тебе звонила».

Захожу обратно в домик, забираюсь в постель, пытаюсь теперь уже окончательно успокоить разбушевавшееся сердце, как чувствую жаркий, щекочущий ухо, вызывающий мурашки на коже шепот:

— Милая Лика, у меня к тебе два вопроса. Во-первых, я хочу узнать, зачем тебе понадобился мой телефон и куда ты выходила с ним пять минут назад? Во-вторых, что бывает с людьми, которые без спроса берут чужую вещь?

Егор

Дедушкин маленький домик в лесной глуши — единственное мое воспоминание — хорошее воспоминание — о детстве. Мать свою я помню обрывками: дед говорил, что умерла из-за болезни. Много позже понял, что так он пытался уберечь мою детскую душу от осознания того, что не был я ей нужен.

Мне кажется, она была безумно красивой, высокой, с большими голубыми глазами, роскошными длинными волосами. Такой она мне снилась иногда по ночам. Она любила себя, а я любил смотреть на нее: как она красится, как элегантно садится за руль нашего маленького старенького авто. Мне тогда казалось это таким красивым, затягивающим, завораживающим зрелищем. Я представлял, что моя мама добрая красивая фея, и искренне не понимал, почему фея ругается с отцом, что могла бы ездить на машинах стоимостью в три наши квартиры, а не на «нашей развалюхе». Они ругались. Сильно, громко, часто. Не стесняясь ни меня, ни деда, если он был рядом. Дедушка увозил меня в этот дом в лесу и говорил:

— Ничего, скоро помирятся. Милые бранятся — только тешатся.

Конечно, очень, слишком быстро стало понятно, что это не так. Потому что, как мне сказали, «мама заболела и умерла», смутно, а может, и не смутно, я догадывался, что это не так, что ей нужна была машина стоимостью квартиры, а не я.

Сказать, что отец страдал после ее ухода — не знаю, может, это был какой-то извращенный выход из страданий и депрессии, но он тоже постарался выкинуть из головы все, что связано с его женой, моей матерью — в первую очередь меня, а пустоту заполнить чужими женщинами и, что было для меня вдвойне больней — чужими детьми. Будучи подростком, я в первый и последний раз плакал, когда совершенно случайно увидел, как в парке аттракционов отец шел с какой-то женщиной, а на его плечах сидел малыш.