Книга Оставь свою жалость для (себя) меня, страница 36 – Майя Тень

Так мы и остались с дедушкой вдвоем. Жили в спальном районе в старой квартире, в которой, естественно было тепло и нам вдвоем совсем не тесно, однако женского уюта не было. Когда дед сильно заболел, меня забрали в детдом. Однако, как он сказал, «только ради тебя, Егорушка, я и выкарабкался». Мы снова стали жить вместе, дед часто водил меня в эту охотничью избушку. От «охотничьего» в нем осталась только ружье, из которого дед и учил меня стрелять — разумеется, не по живым мишеням, в старости он вообще стал очень сентиментальным.

Этот домик стал для меня опорой чего-то чистого, свежего, постоянного в этом мире. Здесь умер мой дед — сам захотел, чтобы я сюда его привез, когда почувствовал, что доживает последние дни. Здесь никогда никого не было, кроме дедушки и меня. Здесь не было лжи, предательства, здесь всегда были тишина и покой. Ровно до вчерашнего дня. Дня, когда я привез сюда Лику. И сейчас, когда я увидел ее со своим телефоном в руках, у меня возникло к ней немало вопросов. Один раз я простил ей проступок — в детстве, когда украла мои ключи и пришла проведать спасенного ею котенка. Но сейчас она уже не ребенок. И от ее поступков зависит не только мое доверие к ней, но и ее жизнь. Лика должна пожалеть о своем поступке. И она пожалеет.

— Так что же бывает людьми, которые оскверняют воровством дом, где их спасают? Как в детстве, да, милая Лика? Помнишь?

Лика

Самое сложно сейчас — найти, куда направить взгляд: не могу смотреть на Егора. Была бы хоть немного права — смотрела бы. Но я наплевала на все, что он сказал, я взяла его личную вещь — без спроса, без разрешения, более того, зная, что разрешения не будет. Никто меня этому не учил, это я, дурная, скверная, плохая, для которой дороже всего — собственная мнимая безопасность, решила, что мне можно, просто потому, что боюсь оставаться здесь одна. И если я сейчас подниму глаза вверх, столкнусь с тонной презрения, приправленной могучей смесью брезгливости — с тем, что точно заслужила.

…как тогда, когда сама к себе брезгливо прикасалась мочалкой, пытаясь смыть ту грязь, которая осталась после прикосновений и проникновений Никиты и его друга. Было противно. Я ревела, стоя под струями горячей воды в душе, потому что даже мочалкой прикасаться к себе было противно.

Я выкидывала мочалку и намыливала новую, чтобы прикоснуться ею к своей спине, ногам, животу, но грязь — невидимая, страшная липла к ней, заползала в душу и казалось, у меня в руках не мочалка — а ядовитая жаба, и та тоже оказывалась в мусорном ведре. В конце концов, я намыливала себя только руками, которые потом ненавидела. Казалось — отруби их, как в каком-нибудь варварском или не варварском государстве делают за воровство — было бы только легче.

Уверена, Егор сейчас чувствует сейчас по отношению ко мне то же самое.

— Я задал вопрос, и, по-моему, имею право на ответ, милая Лика…

Не надо, не надо меня так называть… Как же сильно я ненавидела, когда отец говорил, что мы Сарматовы сильны, и я, Сарматова Лика Игнатовна, должна быть сильной. Вот примерно с такой же силой не любила выслушивать вот это презрительно-издевательское «Милая Лика» от Егора Он знал это. И называл. На его языке это обозначало не «приятная, обаятельная Лика», а «малолетняя сопля Лика, эгоистка и никчемное создание», и мы оба это знали.