Онлайн книга «Оставь свою жалость для (себя) меня»
|
— Стыдно? Или усиленно делаешь вид, что тебе стыдно, милая Лика? Что, даже в глаза посмотреть и ответить не сможешь? Хорошо, досчитаю до трех и подниму глаза. Обязательно! Неужели это так сложно? Да! Именно! Это до одури сложно — посмотреть в глаза тому, кто тебя спас, а ты его предала, наплевала на все слова, всеми возможными способами показала, что ты воровка без стыда и совести. Посмотрю в глаза, искупаюсь в его презрении и… и что? Жизнь на этом закончится??? Да, кажется, что закончится. Я не хочу чувствовать себя грязной, дефектной. Еще больше не хочу, чтобы Егор меня таковой представлял. А он представляет. Он не знает, что я сейчас про себя досчитаю до трех и посмотрю в его глаза. И я отвечу на его вопрос, скажу, что тех, кто берет чужие вещи — презирают, что это — подлые, никому не нужные люди, и что он будет прав, если все бросит и уедет. Что он мне никто и я ему никто, и не обязан вовсе меня спасать. Что никто не обязан меня спасать. И не спасал. Кроме него. До вчерашнего дня. Вот сейчас и скажу. Только сначала закушу губу до боли, чтобы почувствовать вкус крови, и тогда боль затмит терзания, и слезы, которые готовы уже скатиться, спрячутся обратно. И Егор не увидит еще одного моего позора. — Упрямая, капризная Лика. Совсем не изменилась… Нет, Егор, я изменилась. Я… Я теряюсь, когда сильные пальцы заставляют поднять глаза и посмотреть в его. Нет, я не зажмурюсь. Я сильная, я Сарматова. Папа не зря говорил. Я должна выстоять, выдержать этот взгляд. Не могу. Падаю в глубину холодных голубых глаз. Сколько же в них холода, из-за него и невозможно вынырнуть обратно. Мурашки бегут до пяток. Хочется обнять себя, прикрыться теплым чем-то. Почему-то взгляд цепляется за губы — чуть пухлые, но жесткие, в одну линию сдвинутые. Отчего-то я думаю, что я ни разу за свою жизнь так и не поцеловалась по-взрослому. Насиловали — да, грубо и жестко. А поцелуй… Не хочу вспоминать Никиту. После того случая никто не прикасался к моему телу. И не хочу. Не позволю. Но поцелуй. Настоящий. Взрослый. Наверняка, это приятнее, чем когда тебя грубо до боли держат за руку и огромный член толкается внутри, раздирая там все, заставляя там все гореть мучительным огнем, оставляющим после себя грязь, только грязь. Господи, о чем я думаю? О чем я думаю??? — Ни грамма раскаяния, да, милая Лика? Есть! Ты ошибаешься, Егор! Во мне целый океан раскаяния и сожаления! Я сожалею, что тебе пришлось меня спасать, сожалею, что высунула нос из Лондона. Но если бы все повторилось, если б я была уверена, что ты спишь, я бы снова позвонила, написала бы Алексу. Потому что я не могу оставаться одна. Мне страшно до безумия. Только Алекс. Только он знает способ, как сделать так, чтобы физическая боль заставила забыть все, а потом подарить жалость и ласку. Сделать так, чтобы с каждым ударом его ремня приближался момент, когда ты на время забываешь о том, что погрязла в несмываемой грязи; так, чтобы каждый удар приближал очищающий поток слез. Когда вместе с болью чувствуешь благодать — нет больше грязи, только боль, но и ее можно смыть слезами, целым потоком в тепле в объятиях Алекса. Все позади. Все самое страшное позади. Его ремень закинут в угол комнаты и не вернется, чтобы причинить боль. Он вытирает твои слезы подушечками пальцев. Он осторожно укладывает тебя в кровать попой вверх. Он осторожно втирает охлаждающую мазь и шепчет, что все позади. Что нет больше боли. Что нечего больше бояться. Что ты больше ни в чем не виновата. |