Книга Оставь свою жалость для (себя) меня, страница 42 – Майя Тень

— Пусть сама откроет, не надо ее еще и скрежетом ключа пугать.

Он уверенно отбарабанил три коротких стука в дверь, а затем еще три, но уже с более длинными промежутками.

— Это наш условный знак. Я к ней когда-то так стучался или звонил, правда, это было давно, но думаю помнит, — пояснил он. Затем громко объявил:

— Лика, малыш, это я, Алекс. Не бойся, хорошо?

Ну да, это он, один к «малышу» приехал, меня же здесь нет.

Поразительно наглый тип.

Пришлось некоторое время подождать, и только потом Лика попросила Алекса подойти к окну, и убедившись, что это действительно он, открыла дверь.

— Ты что, под кроватью лежала? — спросил Алекс, метким взглядом окинув комнату.

Лика стояла бледная, с красным носом, опухшими глазами, спутанными волосами. Маленькая, худенькая, она напоминала сломанную куклу. И без осуждающего взгляда Алекса было больно на нее смотреть.

— Не знал, что ты боишься темноты, прости, — вынужденно признался я. Только я здесь, похоже, был лишним. Ни Лика, ни Алекс даже не обернулись на мои слова.

— Просто было очень страшно. А под кроватью, казалось, никто меня не сможет найти. Глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Надо было еще свет выключить, но не смогла себя заставить… — Лика отвечала только на вопрос Алекса, смотрела только на него, слушала и слышала только его. Впору было проверять, не превратился ли я в невидимку в собственном доме.

Лика уже начинала хлюпать носом и судорожно глотать воздух. Алекс за минуту снял обувь, сел на кровать и рывком притянул её к себе. Как бы мне не хотелось не смотреть на них, не обращать внимание не получалось, краем глаза наблюдал картину, которая меня бесила, давила на меня.

Лика сидела на коленях у Алекса, который тихонько раскачивал ее, гладил по волосам, шептал что-то успокоительное. А она мертвой хваткой цеплялась за его футболку, зарылась в его груди, отгородилась от всего, мира и от меня тоже. Кажется, через тихие всхлипы она повторяла что-то типа:

— Ты же увезешь меня отсюда, увезешь, да?

Алекс не отвечал ни положительно, ни отрицательно. Видимо, догадывался, что отъезд в данных условиях мог быть невозможным, а бросаться пустыми обещаниями он не привык. Внезапно Лика как-то резко собралась и что-то прошептала-спросила у Алекса, тихо-тихо, на ушко. Этот момент был настолько глубоко интимным, что хотелось разрушить его, влезть в их разговор. Алекс как-то мягко ухмыльнулся на слова Лики, покачал головой и ответил также шепотом. Обрывки фраз Алекса можно было услышать, они тоже раздражали своей интимностью, какой-то глубиной, которая от меня была скрыта:

— Конечно, нет, малыш, я не буду тебя наказывать. Ты умница, все правильно сделала.

Лика опять, одной рукой обхватив для устойчивости шею Алекса, лицом зарылась в его груди. Это была такая… просто какая-то невероятная картина, которая дрожью отзывалась в моем сердце. И не хватало только одного вопроса: «Что перепутал художник в этой картине?»

А перепутал он героев. На месте Алекса должен был быть я.

Я хотел гладить ее волосы.

Я хотел трогать ее опухший нос.

Я хотел слушать слова, что она шепчет мне на ухо.

Я хотел качать ее на своих коленях.

Я хотел чувствовать, как ее кулачки сжимают мою рубашку.

Наконец, я решил завершить этот акт мученичества или мазохизма, так как смотреть на них уже не было сил, и тихо вышел из избы. Уверен, что никто из них даже не обратил на это внимание.