Книга Безупречная репутация, страница 39 – Марьяна Брай

Аркадий Столпянский, мой «официальный жених» и по совместительству самозваный детектив, последнее время буквально дышал мне в затылок. Его шпионы мелькали в толпе у Летнего сада, а сам он зачастил в редакцию под предлогом «проверки отчётности». Если он увидит, что я принимаю клиентов прямо здесь, легенда о «нанятых студентиках» рассыплется, как карточный домик.

Я вышла на балюстраду и посмотрела вниз. У печатных станков стоял мужчина. Даже сверху было видно, что он выше любого из моих наборщиков на целую голову. Темные волосы, мокрые от дождя, вились у висков, а тяжёлое пальто с промокшим меховым воротником делало фигуру посетителя ещё более массивной и властной. Когда он поднял голову, я невольно сделала шаг назад.

Лицо было пугающе красивым: резкие скулы, прямой нос и глаза цвета грозового моря, в которых сейчас плескалось нечто среднее между отчаянием и яростью.

Евгений Шелестов. Я поняла, что это именно он, исключительно по описанию из разговора, подслушанного мной в кофейне. Две женщины, сильно за тридцать, с таким придыханием обсуждали его внешность, личную жизнь и его же грехи, что я в тайне мечтала на таком вот альфа-герое проверить своё либидо.

Это имя за последний месяц превратилось в синоним светского дна. В каждой кофейне, в каждом театре я слышала о нём порции отборного яда: «пропил приданое жены до последней нитки», «забрал детей и оставил этих ангелочков на попечение ожесточившейся тётки», «проигрывает остатки чести в закрытых клубах».

Я уже набросала про него пару едких строк для завтрашнего выпуска, собираясь использовать его как пример морального разложения.

— Поднимайтесь, господин Шелестов, — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. — Но учтите, краска на лестнице еще не просохла, так что не испачкайте… остатки своей репутации. Он посмотрел на меня со смесью жалости и высокомерия и начал подниматься, тяжело ступая по деревянным ступеням.

Вблизи он оказался еще более внушительным. Острый запах табака, дождя и какого-то дорогого, но едва уловимого парфюма пронизали мой тесный кабинет. Он заполнил собой всё пространство, заставив меня почувствовать себя маленькой и беззащитной — ощущение, которое я ненавидела всей душой.

— Вы зря пришли сюда, — я не предложила ему сесть, хотя новенькое кресло так и манило своей обивкой. — Я не принимаю просителей в типографии. И тем более я не принимаю тех, чьи имена стали притчей во языцех.

Шелестов молчал несколько секунд, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Под этим напором я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а щеки предательски потеплели. Мать моя родная, он был чертовски хорош собой, если отбросить всё, что я о нём знала.

— Мне сказали, вы… — он вдруг замолчал и отвел взгляд. Его мощные плечи слегка опустились, и я увидела нечто совершенно неожиданное. Гордый хищник, гроза салонов вдруг смутился. Он начал тереть край своей промокшей шляпы, а его скулы подозрительно порозовели. — Мне сказали, что вы помогаете тем, кого общество решило сожрать заживо.

— Я помогаю тем, кто несправедливо обвинён, — отрезала я, скрестив руки на груди. — А про вас, Евгений Дмитриевич, говорят вполне конкретные вещи. Растрата приданого, дети… Вы ведь понимаете, что я не пишу сказки? Я продаю правду. Просто под соусом, который удобно глотать публике. Из вашего случая я могу сделать только некролог для вашей карьеры.