Книга Перелом, страница 47 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Грок первым выскочил на гать, окинул взглядом дымящийся горизонт и резко опустил руку: сигнал «стой». Мы сгрудились вокруг него, варги нервно били копытами по старым брёвнам.

— Здесь оставляем варгов, — он говорил тихо, но так, что слышали все. — Монт, Рогрх — с варгами, — велел он ремесленникам. — В лес, к камню-седлу, место знаете.

— Но что нам там делать? — спросил бородач.

— Ждать. Не шуметь. Если увидите бегущих оттуда — не кричать, не звать. Прятаться. Если мы не вернемся к закату — уходите шагом в сторону реки, к старой заставе. Дальше — сами по себе.

Бородач и молодой ремесленник молча приняли поводы. Их лица были белыми от напряжения, но они не спорили. Грок повернулся к остальным. Его глаза скользили по каждому.

— Оружия у тебя нет, — он бросил это мне не как упрек, а как простой факт. — Иди рядом. Твоя задача — слушать. Шорох, крик, хруст, плач — всё. Понял?

Я кивнул, горло было сухим, а тело не слушалось. Ормы, два здоровенных пацана с обветренными лицами, лишь переглянулись.

— За мной, — Грок сказал это, уже поворачиваясь спиной, и мы двинулись, оставив ремесленников с дрожащими и нервничающими варгами на гати.

Подъём за гатью был крутым и открытым, но мы шли не по тропе, а по самому краю склона, где земля была твёрже и кусты реже. Дым теперь не просто висел в воздухе — он был его составной частью, густой, едкий, с нотами той сладковатой гари, что заставляет желудок сжиматься. Я натянул рубаху на морду, чтобы дышалось хоть немного легче. Ормы, не останавливаясь, сделали то же самое.

Сквозь дым пробивался медный неровный свет: отблески огня, ещё невидимого, но уже близкого. Мы двигались почти бесшумно. Ормы, несмотря на свою грузную силу, ступали, как тени, обходя каждый сухой сучок.

Грок вёл, его плечи были напряжены, голова чуть повёрнута, как у зверя, что чует ветер. Я шёл за ним, пытаясь дышать через рот, и слушал. Но, кроме нашего осторожного шуршания, редкого и тихого шороха опавшей листвы под ногами Грока и далёкого глухого гула, — ничего. Ни плача, ни зова, ни даже обычного треска горящего дерева. Эта тишина внутри дымного шторма была хуже любого шума.

Мы достигли вершины подъёма почти одновременно. Грок замер, резко пригнулся за полуоблетевший куст и встал на колени. Мы последовали его примеру. Впереди, за последней гребёнкой кустов и молодых сосен, лежала ложбина, а в ней — то, что осталось от деревни.

Это не было пеплом. Пепел — это что-то окончательное. Это было ещё горящим, ещё умирающим селом. Половина длинных, узких домов ещё даже стояла, но их стены были чёрными, сквозными, с красными прожилками продолжающегося тления. Другие — просто груды обугленных головешек, из которых, как из гигантских чёрных ран, вырывались клубы дыма и яростные вспышки пламени.

Палисадников не было видно. Плетни исчезли. Центральная площадь, где всегда стоял столб со знаками, была пустым выжженным пятном. Мой дом — частично разрушен и уже не горел.

Но самое страшное — не было движения. Никакого. Ни бегущих людей, ни пытающихся что-то спасти, ни даже… тел. По крайней мере, я не мог различить их в этой гари. Только огонь, дым и эта абсолютная, немыслимая неподвижность.

Один из ормов, тот, что был слева, глухо выдохнул. Грок не шёл дальше.

Тишину разорвал не звук, а движение. Сперва это было лишь колебание дыма в дальнем конце ложбины, у подножия ещё дымящейся длинной избы. Потом из-за угла осторожно вышел кто-то. Не наш. Высокая поджарая фигура в стёганом коротком кафтане, перехваченном широким ремнём. На голове — островерхий стёганый шлем, из-под которого спадала на шею алая тряпица. В руках — длинное, похожее на рогатину копьё с широким лезвием.