Книга Тень княгини, страница 45 – Алеся Кузнецова

Ратибор Лютый тоже изменился. К нему больше не приходили ночами женщины. Дворовые девки, раньше выпрашивавшие у него византийские стекляшки и арабские дирхемы, теперь возвращались из верхних сеней ни с чем, испуганно пожимая плечами. По ночам князь часами стоял у волокового окна, хмуро глядя на огромную луну, и его одиночество тянулось к темноте.

Донна, замиравшая за рубленой стеной, всегда безоговорочно различала его тяжелые, бессонные мысли. В сонной тишине терема бревна дышали вместе с ними. Она слышала каждый его неровный шаг, глухой стук сброшенных на пол боевых поручей и то, как мучительно долго он молчал у окна, выдыхая сырой июльский воздух. От этого чужого, сильного одиночества за стеной ее собственная, выжженная казнью душа выла раненым зверем. Ей хотелось содрать с себя черную ткань, закричать своим прежним, чистым девичьим голосом, броситься к нему, прижаться к этим шрамам на его груди Но Дара давно была мертва. А Тень не имела права на живую любовь. Ее уделом было слушать его дыхание сквозь холод дубовых рубленых бревен.

Но вдруг эта звенящая ночная тишина изломалась. Донна замерла, переставая дышать, когда у самого ее уха раздались сперва тяжелые шаги, а потом глухой, царапающий звук. Железный засов на дубовой двери между его княжескими покоями и ее каморкой, наполненной запахами сухих трав, медленно, с тяжелым, неохотным скрипом сдвинулся в пазах.

Сердце сделало страшный, удушливый кувырок и упало куда-то вниз, в ледяную дрягву. Этот крошечный звук отозвался в ее обгоревшем теле, давно покрытом новой грубой кожей, такой дикой и страшной болью, словно в нее снова плеснули кипящим маслом. Засов еще раз дрогнул, и дверь распахнулась, впуская в ее темноту свет луны из княжеских покоев.

В момент, когда железный засов на двери дрогнул, Донна рывком вскочила с лавки. Спасительный сон, в который она так старалась провалиться, улетучился без следа. Тонкий привозной лен ее длинного покрывала взметнулся черным крылом, когда она отпрянула к самому дальнему углу своей узкой каморки, спиной впечатавшись в бревенчатый сруб.

Тяжелая дубовая створка распахнулась беззвучно, но так стремительно, словно ее толкнул внезапный порыв пролетевшего над лесом болотного шквала.

В каморку, напрочь вытесняя привычную, пахнущую сухой полынью и багульником темноту, хлынул холодный, пронзительный свет полесской луны. Ядовитый серебряный луч перерезал комнату наискось, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки, пучки сушеных трав под потолком и глиняные кувшины на полках.

В дверном проеме, разделявшем их комнаты, высился огромный, монолитный силуэт Ратибора.

Донна, взяв себя в руки, сделала шаг вперед. Теперь они стояли друг напротив друга. Их разделяло несколько шагов — ничтожное расстояние, которое сейчас казалось Донне непреодолимой пропастью между жизнью и смертью. Ее сердце колотилось в груди так бешено и глухо, что этот стук, казалось, должен был вибрировать в самих бревнах терема. Но вокруг была оглушающая тишина. Под черной тканью, скрывавшей ее от висков до ног, новая, уродливая кожа на плечах и груди горела живым огнем, словно засов сдвинулся не на двери, а на ее собственной, выстраданной броне невидимости.

Князь молчал. Он стоял, тяжело прислонившись широким плечом к косяку, и его рука, лишенная дневных боевых поручей, неподвижно лежала на резной створке. На нем не было ни грозного шлема, ни кольчуги — лишь длинная, до колен, исподняя рубаха из тонкого привозного льна, расстегнутая у самого горла. Без пояса, в этой белой ночной одежде, он казался огромным призраком. Только на его крепких, покрытых шрамами запястьях тускло и тяжело поблескивали массивные серебряные обручи — знак княжеского рода, который он не снимал даже ко сну.