Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 67 – Марина Андреева

Сегодня я не сделала ничего великого. Не победила врагов, не заключила выгодных сделок. Я просто сделала дом для того, кто стал мне домом в этом чужом мире. И в этом был весь смысл. Весь мой странный, прекрасный дар. Создавать дома. Большие и маленькие. Для скупых стариков. И для мохнатых, ворчащих существ. Чтобы всем было тепло. И тихо. И можно было думать. Или просто спать.

Я уснула там же, на полу, под убаюкивающее урчание Пыльника, которое было самой лучшей наградой на свете. Чистой. Безо всяких параграфов.

Проснулась от того, что меня зашивали. Не в одеяло — в огромный, колючий ковёр из невыполненных заказов. Нити из грубой пакли впивались в кожу, стягивали горло. Крик застревал — рот был зашит золотой тесьмой. Над лицом склонились все клиенты разом: дама с павлиньим опахалом требовала герб на лоб, синьор Альдо совал под нос смету, а Калеб, ухмыляясь, протыкал насквозь спицей от вязания…

Дёрнулась, села на кровати. Сердце колотилось, как пойманная птица о прутья, отдаваясь глухим стуком в ушах. Темнота мастерской была густой, липкой. Ладонь провела по лицу — кожа мокрая от холодного пота, губы дрожали. Кошмар. Но, чёрт возьми, лишь слегка гипертрофированная версия реальности.

Встала, босыми ногами нащупала холодный пол, зажгла свечу. Дрожащее пламя выхватило из мрака верстак. Вернее, то, что от него осталось.

Поверхность исчезла под грудой. Эскизы накладывались друг на друга, углы мяли бумагу. Образцы тканей — шерсть, шёлк, лён — сползали на пол разноцветными языками. Коробка с инструментами лежала на боку, оттуда выползли ножницы и катушки. В углу грудились пять полуготовых подушек, каждая — для разного клиента, в разной стадии завершения. Воздух пах пылью, нервным потом и безнадёгой.

Пальцы взяли верхний эскиз. «Спальня для советника Гирта». Перевернула. На обратной стороне — каракули по поводу «атриума для жены мастера-кузнеца». Их путала. Вчера чуть не отдала Тилли выкройку для бархатных занавесок под окраску простых льняных. Ученица заметила, осторожно поправила, а в груди сжалось от стыда.

Сегодня надо было: закончить эскиз для Гирта, съездить на замер к кузнецу, принять партию шерсти от нового поставщика (Калеб сдержал слово, но цены взлетели, будто на крыльях), доделать эти пять проклятых подушек. И ещё письмо от Калеба насчёт «срочного маленького заказа для очень важной персоны». Всё горело. Всё было важно. Всё кричало: «Сделай меня!» Голоса сливались в один оглушительный гул.

Руки опустились на табурет. Попытка взяться за спицы — просто чтобы успокоиться, найти ритм — провалилась. Пальцы одеревенели, не слушались, будто чужие. Спица выскользнула, упала на пол с жалким, высоким звоном. Нитка порвалась с сухим щелчком.

Отшвырнула всё со стола на пол. Глухой стук, рассыпавшиеся бусины, побелевшие костяшки пальцев. Тишина после грохота оглушила ещё сильнее.

Из домика вылез Пыльник. Не побежал к еде. Не потянулся. Подошёл медленно, осторожно, ступая между обрезками, сел в двух шагах, уставился. Его огромные глаза в полумраке казались чёрными, бездонными. Не мурлыкал. Не тыкался носом. Просто смотрел. И в этом взгляде читалось не осуждение, а… усталость. Полное истощение. Пожиратель негатива был переполнен. Насыщен до тошноты. Не мог больше помогать. Сам тонул в этом болоте.