Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 69 – Марина Андреева

Он замолчал. Его взгляд, скользнув с моего лица (я чувствовала, как выглядят мои заплаканные, по его меркам, наверное, неделовые глаза), перешёл за мою спину. В мастерскую. В самое её сердце, где царил мой личный апокалипсис.

Его брови не дрогнули. Но что-то изменилось в напряжении его челюсти. Не смягчилось. Скорее, застыло в ещё более жёсткой оценке.

Я попыталась что-то сказать. Издать звук. Получился лишь хриплый выдох.

Эрвин, не дожидаясь приглашения, шагнул вперёд. Я машинально отпрянула, пропуская его. Он вошёл, как корабль в бурную, но мелкую гавань, с лёгкостью обходя груды на полу. Поставил свою папку на единственный свободный угол стола, аккуратно, будто это была священная реликвия. Затем снял плащ. Не бросил. Развернул, отыскал вешалку у входа (ту самую, что я сколотила из обрезков ветки), повесил. Поправил манжеты.

Повернулся ко мне. Его взгляд был прямым, неумолимым, как луч фонаря в кромешной тьме.

— Вы не справляетесь, — сказал он.

Это не был вопрос. Не упрёк. Констатация факта. Диагноз, поставленный холодным, компетентным скальпелем. От этих слов в груди что-то надломилось с тихим хрустом. Вся бравада, всё упрямство, весь страх — рассыпались. Губы задрожали. Я отворачиваюсь, стиснув зубы, но предательская влага уже застилает взгляд. Слёзы, которых не было в одиночестве, теперь катятся по щекам сами, горячие и беззвучные.

Слышу, как он делает шаг. Потом ещё один. Не к выходу. Ко мне.

Вижу краем глаза, как его руки — аккуратные, с тонкими пальцами регистратора — снимают перчатки. Кладут их сверху на папку. Затем он закатывает рукава мантии. Белая, идеально отглаженная ткань поднимается, обнажая предплечья. Простой, деловой жест. Подготовка к работе.

— Покажите, что из этого требует срочного завершения в ближайшие сорок восемь часов, — говорит его голос. Тот же сухой, ровный тон. Но теперь в нём нет вопроса. Есть инструкция. — И что можно отложить на неделю без необратимых последствий для репутации. Мы составим план.

«Мы». Это слово прозвучало так же естественно, как «параграф» или «приложение». Оно не предлагало сочувствия. Оно предлагало систему. Порядок. Схему выживания.

Я стою, не в силах пошевелиться, слёзы текут по лицу, оставляя солёные дорожки на пыльных щеках. А он стоит и ждёт. Не торопит. Не смотрит с жалостью. Просто ждёт, когда я перестану быть сломленным механизмом и стану коллегой, с которым нужно наладить рабочий процесс.

Пыльник, привлечённый голосами, вылезает из домика. Он обходит Эрвина по кругу, нюхает его сапоги, потом подходит и тыкается мокрым носом в его закатанную манжету. Чихает. Отряхивается. И укладывается у его ног, свернувшись калачиком. Доверчиво. Как будто почуяв ту самую твёрдую почву, которой мне так не хватало.

Я глубоко, с судорожным всхлипом, вдыхаю. Вытираю лицо тыльной стороной ладони, оставляя грязную полосу. Киваю. Не могу говорить. Но киваю.

— Хорошо, — говорит он. И в этом слове нет одобрения. Есть принятие исходных данных для работы. — Начнём с сортировки.

Сначала был хаос. Бесформенная, давящая гора дел. Затем появился островок — чистый угол стола, освобождённый от груды бумаг. На него легла та самая папка регистратора, теперь не как обвинение, а как точка отсчёта. Потом появился лист. Большой, чистый, с ровными краями, извлечённый из недр той же папки. Его разложили на столе, придавили углы катушками ниток, чтобы не сворачивался.