Книга Первенцы, страница 87 – Дарья Чернышова

До сих пор познания Итки в лекарском искусстве ограничивались рецептами нескольких отваров да умением обработать неглубокий порез. Повезло, что в пути, не считая происшествия на хуторе, с ней или Гашеком не случалось ничего серьезнее несварения – очень обидно, наверное, испустить дух в канаве, получив в бок разбойничьим ножом.

— А это очень больно? – спросила Итка, усаживаясь рядом с Куницей, на козьи шкуры. – Ну, когда тебя ранят.

— Ужасно! – оживился юноша. – Смотри, я даже язык чуть не прокусил…

Он придвинулся ближе и поцеловал ее. Как во всем, что он делал с ней или для нее, в этом чувствовались легкость, тепло и немного смеха.

— Я за тобой не успеваю, – выдохнула Итка. – Ты слишком быстро думаешь.

Куница поднял палец.

— Вот поэтому в академии я выбрал музыку, а не живопись. Не мое это – просиживать штаны за «Утром в коровнике» и всякой подобной чепухой. То ли дело песня! Жива, мимолетна, неуловимо прекрасна. Выбор прирожденного артиста!

— А я, наверное, занялась бы изобразительным искусством, – призналась Итка.

— Чего это? Ты совсем не похожа на зануду.

Она улыбнулась, но в мыслях ее возник отталкивающий образ Драгаша из Гроцки. Он тоже не особенно походил на зануду. Только на опустившегося грязного пьяницу, который оказался еще и лжецом.

— Я хотела бы написать портрет матери, – совсем о другом заговорила Итка, – будь она жива. Большой, парадный и такой же красивый, как бабкин.

Куница прищурился, осторожно коснулся ее подбородка, заглянул в глаза. Скользнув пальцами по щеке, отбросил назад волосы, заплетенные в тугую косу, и с улыбкой щелкнул по золотой серьге.

— Говорят, ты вылитая Берта Ольшанская в юности, – с наигранной задумчивостью протянул Куница. – Выходит, она и впрямь была очень красива. Ты знала, что ей посвящали стихи?

— Бабушка упоминала об этом, но никогда не давала мне их прочесть. А потом все сгорело. Первые стихи, которые мне довелось услышать с тех пор: «Весь честной народ Столицы побывал уж у Бойницы».

Куница от души рассмеялся – и вдруг закашлялся, повел раненым плечом. Поморщился, пряча за кулаком выражение боли на лице.

— Да, измельчали нынче поэты.

Итка постаралась сделать вид, будто ничего не заметила, но решила, что нужно сообщить Саттару. Уцепившись за тему разговора, почувствовала, как вопрос прямо колется на языке, и поборола стеснение.

— А ты бывал у Бойницы?

Куница бодро кивнул.

— Вообще не впечатлило, – бросил он так, будто речь шла о вине или сыре. – Она на плаву только из-за глашатая. Дельный, кстати, парень, не зря Бруно его выбрал.

— Выбрал для чего?

Куница, похоже, сказал лишнего, и стеснение тут же вернулось.

— Зато Бойница точно не забыла нашу встречу, – легко нашелся он. – Ты ведь знаешь, меня зовут Десятируким не только потому, что я отлично жонглирую.

Итка смутилась еще пуще прежнего и неосознанно прижала ладони к лицу, чтобы остудить пылающие щеки. Куница словно этого и добивался – таким он выглядел довольным.

— Да ладно тебе. – Он мягко приобнял ее здоровой рукой. – Я имел в виду свое заплечных дел мастерство.

«Умеешь ты сгладить углы», – мысленно посетовала Итка, хотя кровавые подробности чужих историй, в отличие от поцелуев и ласк, давно уже перестали ее смущать.

— И многих ты пытал?

— Раньше я этим зарабатывал, – ностальгически начал он, – потом допрашивал нескольких людей для ханзы, а после Крушителя Черепов мне попался всего один скучный мужичонка. Так что я с нетерпением жду, когда мы выкурим Ройду из его лесной норы. Он первый, кто убедительно солгал мне под пыткой, и он же, клянусь тебе, станет последним.