Книга Говорящие кости, страница 324 – Кен Лю

«Тогда я подожду его возвращения, чтобы выкупить рыб снова», – заявил Кон Фиджи.

«Но зачем?» – спросил Поти Маджи.

«Быть может, рыбак задумается и перестанет жить убийством. Или же кому-то из окуней удастся улизнуть. Будущее полно возможностей».

Поти Маджи покачал головой:

«Учитель, даже если этот рыбак и оставит свое ремесло, кто-нибудь другой непременно займет его место. Даже если какие-то рыбы и уплывут, других все равно поймают».

Кон Фиджи улыбнулся и с чувством обнял Поти за плечи:

«Я знаю, что ты прав, но не могу поступать иначе. Такова моя природа».

Позднее Поти Маджи написал в своих комментариях к «Трактату о нравственности» следующее:

«Единственный Истинный Мудрец верил, что в сердце любого человека, от самого закоренелого преступника и до самого возвышенного философа, от трехдневного младенца и до старика на смертном одре, всегда таится зерно сострадания и стремления к добру. Он допускал, что его поступки могут иногда выглядеть глупыми или опасными, однако при этом всегда стоял на своем и никогда не терял оптимизма. Следуя принципам морализма, мы стремимся переменить природу человека так, чтобы она стала ближе к природе Мастера».

Закончив свой рассказ, императрица Джиа выжидающе воззрилась на министров.

— Льуку злы и жестоки, но мы не вправе позволить ненависти овладеть нашими сердцами, – сказал Кого Йелу. – Если мы продолжим наступление, не думая о судьбе находящихся под властью варваров соотечественников, то наши руки будут запачканы пролитой кровью. Льуку имеют перед нами преимущество – это преимущество крысы, в которую человек не рискует бросить туфлей, опасаясь разбить хрупкую вазу, за которой спряталась тварь. У нас нет иного выбора, кроме как смириться. Поступить иначе было бы противно нашей природе. На войне мы обязаны сопротивляться порыву уподобиться своим врагам.

Когда началось голосование, Дзоми воздержалась. Подавляющее большинство присутствующих высказалось за мир.

— Благодарю вас, повелители Дара, – с облегчением промолвила императрица Джиа. – Пусть печать Дара будет движима состраданием к людям.

У берегов Руи, близ Крифи, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Фиро еще раз перечитал послание из Пана.

— Это, должно быть, ошибка, – сказал Пума Йему. – О каком перемирии может идти речь?

— Видимо, льуку, воспользовавшись полученной передышкой, у меня за спиной послали делегацию в Пан.

— Но почему?

Фиро расхаживал по шканцам города-корабля.

— Принесите мой походный стол для письма. Я обращусь к Дзоми Кидосу за разъяснениями. Мне нужно знать, что там наврали льуку. Еще не поздно исправить ситуацию.

Тут подбежал адъютант и доложил:

— Ренга, посол императрицы сообщил всем военным наблюдателям о заключении перемирия. Среди солдат и офицеров царит смятение.

Фиро вздохнул и распорядился:

— Немедленно вызвать на совещание всех командиров и наблюдателей. Нельзя допустить падения боевого духа.

— Что это? – спросил Пума Йему, указывая на приближающийся с юга воздушный корабль.

— Похоже на еще одно имперское посыльное судно. Быть может, что-то прояснится.

— Лично я в этом сильно сомневаюсь, – сказал Пума Йему, качая головой. Грива седых волос и белая как снег борода придавали ему сходство с летящим по ветру зонтиком одуванчика.