Книга Говорящие кости, страница 636 – Кен Лю

Дара, два года спустя

Сокол вышел из гнезда, которое свил на новой каменной башне в самом сердце восстановленного дворца в Крифи.

Эта башня, ставшая вместилищем реликвий и книг из знаменитой коллекции Воку Фирны, представляла собой не часть административного ансамбля дворца, но открытый для посещения музей. Помимо драгоценных манускриптов, посвященных истории древней Ксаны, там хранились и выставлялись голосовые картины, оружие, ритуальные арукуро токуа, подаренные льуку из поколения завоевателей, а также кандалы, самодельные памятные таблички и прочие реликвии, принесенные их жертвами. Потребуется немало поколений, чтобы рассказать и понять всю историю Укьу-Тааса: это было только начало пути.

Строители приложили все усилия, чтобы новая башня стала такой же величественной и внушительной, как и старая. Однако для сокола это значения не имело: он знал только эту башню.

Склонный по натуре к приключениям, сокол камнем полетел вниз, сложив крылья, и расправил их лишь у самой земли, взмыв в последнюю секунду. Его путь лежал к заболоченной местности за пределами города, где водились сочные гольцы и жирные лещи.

Сокол и не подозревал, что эти затопленные равнины стали такими хорошими охотничьими угодьями, потому что на них создали заповедник Пэа-Киджи, на территории которого запрещалась любая человеческая деятельность, а природа сохранялась в первозданном состоянии. Именно здесь герцогиня Гозотан Рито (она же тан-гаринафин Гозтан Рьото) много лет назад приняла пэдиато савага, отправившись на облачном гаринафине в мир, что находится за Рекой-по-которой-ничто-не-плавает.

Ветром, поднявшимся от ударов соколиных крыльев, сдуло белые шапочки с одуванчиков, что росли на полянке у подножия башни, и зонтики их запорхали в воздухе, словно бы вдруг началась цветочная вьюга.

Одно из семян одуванчика на своем крохотном парашютике поймало поток восходящего ветра и взмыло в небо.

Другие же тихо плыли над рыночной площадью: над торговцами, предлагающими кьоффирный чай и листья тольусы для курения, шампуры с жареным мясом длинношерстных коров, приправленным специями с Дасу, шелк из Тоадзы, чай из Мюнинга, древности из Гинпена, черепашьи панцири из Дайе с вытравленными на них кислотой изображениями…

Зал расчетов и размышлений в Крифи был местом, где здешние чиновники изучали предложения по улучшению политики, проводимой пэкьу-губернатором, и готовили для него рекомендации. То был своего рода провинциальный аналог имперской Коллегии адвокатов в Пане.

Доносившаяся из окна третьего этажа нестройная музыка стала еще более хаотичной, а потом прекратилась. Молодая чиновница сняла пальцы со струн шелкокрапинной пишущей цитры и потерла усталые глаза.

В свои двадцать пять Тенра Ага считалась восходящей звездой на политическом небосклоне Укьу-Тааса. Сегодня поверх голубой муаровой мантии на ней был легкий меховой жилет для защиты от утренней прохлады. Волосы, собранные в тройной пучок-свиток кашима, удерживались заколкой из зуба гаринафина. Молодая женщина посмотрела в окно: перед ее рассеянным взглядом танцевали порхающие птицы, дрожали на ветру сережки деревьев, проплывали семена одуванчика.

Нынче официальное заседание двора не состоится, так как пэкьу-губернатор уехал на Большой остров по важному делу. Но работа провинциальной бюрократии не останавливается никогда.