Книга Говорящие кости, страница 638 – Кен Лю

С уходом поколения завоевателей значение портретов изменилось. Книгозеркальные записи о зверствах, совершенных под началом Тенрьо и Танванаки, стали доступными для всех, и потомки притеснителей и жертв стали видеть в портретах всего лишь реликты минувшей эпохи, памятники преданного забвению прошлого. Смысл их стал еще более зловещим, когда во время нескольких мятежей и восстаний под руководством недовольных танов, которые мечтали о возрождении Укьу-Тааса, принадлежащего исключительно льуку, эти портреты использовались бунтовщиками как знамя. Так называемые «восстания танов пэкьу Тодьу» были быстро подавлены, но вопрос о портретах по-прежнему оставался в фокусе напряженных политических дебатов.

Перед Тенрой Агой лежала докладная записка, сочиненная дюжиной молодых членов Зала расчетов и размышлений. Они предлагали запретить и уничтожить портреты: «Мудрецы ано и поучения Кикисаво одинаково говорят, что свершение великих дел не должно само по себе вести к возвеличиванию. Тех, кто причинил нашему народу столько страданий, нельзя вспоминать как героев, пусть даже это и были наши предки». Авторы подписались в манере льуку, указав всех своих предков вплоть до поколения завоевателей.

В противовес этому документу старейшины нескольких деревень, где имелись подобные портреты, составили свою собственную петицию: они напирали на необходимость сохранения их как исторических реликвий и лишенных политического подтекста символов наследия льуку.

Тенра Ага прикидывала возможные последствия. Учитывая, какую фамилию носила молодая женщина, ее едва ли можно было считать незаинтересованным лицом в этом вопросе. Всю жизнь она жила в тени своего печально знаменитого предка и не единожды подумывала принять фамилию Дара и навсегда избавиться от наследия Кутанрово Аги, этого злого гения худших лет Укьу-Тааса. Но в конце концов Тенра все-таки решила оставить все как есть, вняв афоризму, приписываемому великой принцессе Дьане: «Мы не должны надеяться очиститься от перевспоминаний посредством забвения. Прошлое никогда не проходит: оно подобно канату, который привязывает нас к настоящему и дает нам силу воспарить в будущее».

Уничтожение портретов определенно разожжет страсти и разбередит старые раны, однако и сохранение их тоже не сулит ничего хорошего. Вполне вероятно, что зерна этой проблемы посеяла великая принцесса Дьана, когда пошла навстречу поколению завоевателей, разрешив им устраивать святилища в деревнях льуку. Но принцесса правила в другое время, полное иных страхов и надежд, угроз и обещаний. Тенре ли судить, насколько верными были принятые ею решения? Сомнение, мать скромности, советовало Тенре сочувственно относиться как к прошлому, так и к будущему.

И к тому же следовало признать, что эти общеизвестные почитаемые портреты были лишь верхушкой айсберга. На самом деле противоречий существовало гораздо больше. Как, например, быть с маленькими, личными портретами вождей льуку (включая Кутанрово Агу), которые кое-кто считал талисманами и носил на удачу? Можно ли игнорировать все растущее недовольство потомков жертв кровавого режима льуку, требующих репараций от наследников перебежчиков и танов льуку, многие из которых процветали в Укьу-Тааса (отчасти потому, что их предки сохранили видное положение после капитуляции)? Не поведет ли уничтожение публичных портретов к еще большей розни и ссорам?