Книга Пустующий трон, страница 479 – Кен Лю

Кинри такое казалось невероятным, и его сердце болезненно сжалось.

— И часто слуг пускают посмотреть повествовательные танцы? – спросила Одуванчик.

— Нет, – помотал головой Кинри. – Повествовательные танцы священны… – юноша не сразу вспомнил, что, согласно выдуманной биографии, сам был слугой, – …как правило, – неуклюже закончил он.

К счастью, Одуванчик вроде бы не обратила на это внимания.

— А ты помнишь, что за истории они рисовали в танцах?

Почувствовав облегчение от перемены темы, Кинри пересказал ей историю Афир и Кикисаво. Одуванчик с удовольствием слушала, внимая каждому его слову.

— Жаль, что после стольких испытаний эти двое не смогли остаться друзьями, – заметила она, дослушав до конца. – Совсем как император Рагин и Гегемон. Они столько вместе пережили, но в итоге рассорились.

Для Кинри было странно слышать сравнение великих героев степного народа с двумя жестокими тиранами Дара, но, прожив в Дара достаточно времени, он уже не считал рассказы придворных учителей непреложной истиной.

— Как ты пришла к такой манере рисования? – спросил он Одуванчика.

— Вдохновлялась своей любимой героиней, госпожой Мирой, – ответила девушка.

— Госпожой Мирой? Наложницей Гегемона? – удивился Кинри. Он не знал, что такого героического можно отыскать в биографии любовницы Маты Цзинду.

Одуванчик кивнула:

— Общеизвестно, что эта женщина покончила с собой ради Гегемона, но не все знают, что она была прекрасной художницей. Госпожа Мира вышивала портреты Гегемона геометрическими фигурами и смелыми простыми штрихами. На мой вкус, они лучше всех классических портретов, выполненных придворными живописцами.

Кинри не особенно интересовался историей искусства и ничего не знал об этих портретах. Одуванчик сняла с мольберта свою картину и на свежем листе бумаги набросала примерное подобие геометрических вышивок госпожи Миры.

— Но в чем же заключается ее героизм? – осведомился юноша.

— Когда все пресмыкались перед Гегемоном, она говорила ему правду в глаза. Когда все покинули Мату Цзинду, она продолжала любить его и видела его таким, каким ему хотелось быть, а не таким, каким этого человека предпочитали видеть другие. Кроме Миры, никто его не понимал.

«Когда все пресмыкались… она продолжала любить его».

У Кинри не нашлось слов.

— Моя сестра свысока относилась к Мире. «Посвятила всю жизнь другому человеку, и в результате любовь к мужчине стала ее главным достижением!» Как будто погибнуть во имя любви хуже, чем ради короля или каких-то иных идеалов! Я считаю, что Миру оценивают несправедливо. Не только она была единственной, кто понимал Гегемона. Гегемон также был единственным, кто понимал ее. В то время никто, кроме него, не мог оценить вышивки Миры. Он дорожил ее работами больше, чем золотом и драгоценными каменьями, больше, чем легендарными клинками и печатями правителей Тиро. Она была последней, из-за кого Гегемон проливал слезы, а когда он погиб, при нем нашли только платок, расшитый Мирой. В смелых штрихах и отказе соответствовать общепринятым нормам Гегемон видел ее великий дух. Он ценил то, как она видела мир, как познавала его и делала своим. Для художника работа и мироощущение важнее себя самого. Госпожа Мира видела Гегемона таким, каким ему хотелось быть, а он принимал ее взгляд на мир так, как хотелось ей. Кон Фиджи говорил, что люди должны быть готовы умереть за правителя, знающего цену их таланту. Но я считаю, что слово «талант» неправильно переведено с оригинала классического ано. Более подходящим словом здесь будет «характер»… или «способности», «склонности», «широта души». Гегемон понимал характер Миры и был зеркалом ее души. Поэтому ее смерть стала не менее героической, чем гибель Рато Миро или Мюна Сакри.