Онлайн книга «Пустующий трон»
|
— Будем считать, что ты стал частью картины, – сказала девушка. – Правда, обычно я прошу натурщиков сидеть передо мной, а не подкрадываться сзади. — Красивая картина! – Он усмехнулся и утер нос. Одуванчик привыкла к тому, что молодые люди всегда хвалили ее работы (только гадкий Гимото был исключением), и понимала, что в большинстве своем их интересовали вовсе не картины. На чайных церемониях в домах индиго юноши сочиняют стихи об аромате напитка, но при этом не сводят глаз с девушек-подавальщиц. Неискренние похвалы возмущали ее, и было обидно услышать нечто в этом роде от Кинри. — Ты и правда так думаешь? – лукаво спросила она. — Ну… да, – запинаясь, подтвердил Кинри. Взгляд девушки немного испугал его, и он не отважился посмотреть ей в глаза. — Тогда скажи, – Одуванчик прикусила рукоять кисти и указала на хлебную печь, – где на картине изображена эта печка? Кинри наморщил лоб: — Она одновременно и на картине, и вне ее. — Что?! Это еще как? Юноша подошел к мольберту: — Вот это пятно по объему похоже на печь, а этот легкий завиток – на дым. Эти расплывчатые пятнышки символизируют вязкое тесто; эти длинные мазки – энергию пекаря, выбегающего из кухни с горячими буханками; а вот эти – мелкие точки… Глядя на них, я буквально чувствую, как корочка крошится во рту. Но в то же время здесь не нарисована сама печь. Ты изобразила лишь ее дух, но не физическую оболочку. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так рисовал, по крайней мере в Гинпене… – Заметив выражение лица Одуванчика, он остановился. – Прости. Сам не знаю, что несу. Я в искусстве ничего не смыслю. Одуванчик сморгнула выступившие на глазах слезы: — Нет, ты ничего дурного не сказал… Просто… до сих пор никто не понимал моих картин, даже мой брат. — Она… правда очень красивая, – неловко пробормотал Кинри. – Мазки напоминают следы улиток на банановых листьях перед закатом, если понимаешь, о чем я… Яркие дуги поверх жилок, переливающиеся, словно радуги. Глядя на них, понимаешь, каких усилий улитке стоило преодолеть каждый дюйм, и задумываешься о том, что в головах у этих созданий… – Он сглотнул и с тревогой добавил: – Прошу, не злись, что я сравниваю твою картину с улиточной слизью. Просто других слов не нахожу. — Обижаться тут совершенно не на что, – тихо ответила Одуванчик. – Ты говоришь искренне, а искренность прекрасна и ценна. «Вот как? – задумался Кинри. – А если я расскажу тебе всю правду о себе, ты тоже сочтешь ее прекрасной?» — Ты сказал, что не видел, чтобы так рисовали в Гинпене, – заметила девушка. – А где видел? — Чтобы так рисовали кистью – нигде. – Кинри помотал головой. – Но этот стиль напоминает голосовые картины, которые я видел на родине. Он рассказал ей о повествовательных танцах, кактусовых барабанах и о том, как шаманы рисуют при помощи голоса и музыки. — Голосовая картина передает дух истории, а не слова-шрамы. – Молодой человек невольно использовал переводной вариант описательного оборота льуку. Пока он говорил, глаза его подернулись влагой от тоски по дому. Одуванчик внимательно слушала, пытаясь представить то, что описывал ее собеседник. — Хотелось бы мне когда-нибудь посмотреть, как создаются эти голосовые картины, – промолвила она, когда Кинри закончил рассказ. – Даже если шаман – льуку, а я – дара, нам найдется что обсудить, когда речь зайдет об искусстве… |