Книга Восхождение Морна. Том 2, страница 132 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Я был десятым.

Кресло напротив стола оказалось именно таким, каким я его и представлял: неудобным, с жёсткой спинкой и сиденьем настолько низким, что любой, кто в него садился, автоматически смотрел на директора снизу вверх. Ещё один трюк из той же колоды.

Я сел, устроился поудобнее — насколько позволяла эта пыточная конструкция — и закинул ногу на ногу с видом человека, который пришёл не на ковёр к местному начальству, а на дружескую беседу к старому приятелю.

Несколько секунд мы просто разглядывали друг друга.

Старый трюк номер три: кто первый заговорит, тот проиграл. Я видел, как этим пользуются сенсеи в додзё, как пользуются боссы в переговорных, как пользуются следователи в допросных. Тишина — это опасное оружие, и старик владел им мастерски.

Вот только я могу так сидеть до вечера, дедуля. У меня терпения хватит.

Секунды тянулись как патока. Пыль кружилась в луче света от окна. Где-то за стеной что-то скрипнуло, то ли дверь, то ли половица под чьей-то ногой. Артефакт на полке продолжал тихо гудеть на грани слышимости. Я смотрел в ястребиные глаза напротив и не двигался, не отводил взгляд, ни единым мускулом не показывал, что мне есть куда торопиться.

И директор всё-таки заговорил первым.

Я позволил себе едва заметный выдох. Такой, чтобы он не заметил. Или заметил, но не смог придраться. Один-один, старик. Ты раскусил мою попытку тебя прочитать, а я выиграл в гляделки. Счёт равный, игра продолжается.

— Артём Морн, — его голос был под стать внешности: сухой и скрипучий. — Сын графа Родиона Морна. Бывший наследник великого дома.

Он взял со стола перо и начал медленно вертеть его между пальцами. Движение выглядело рассеянным, почти бессознательным, но глаза его ни на секунду не отрывались от моего лица.

— Вы в моём городе меньше часа, господин Морн. Всего лишь час. Шестьдесят минут. И за это время вы успели покалечить троих стражников и довести Серафиму Озёрову до состояния, которое мои информаторы, не найдя более подходящего слова, описали как «растерянность».

Перо замерло между его пальцами.

— Озёрову, господин Морн. Девушку, которая три года методично отмораживает конечности всем, кто косо на неё посмотрит. Которая однажды превратила в ледяную глыбу сына барона Шишкина за то, что тот имел неосторожность назвать её «милой». Бедняга до сих пор заикается, когда видит перед собой что-то похожее на лёд.

Перо вернулось на стол. Директор сложил руки домиком и упёрся в них подбородком.

— Отсюда у меня возникает простой вопрос: мне готовить лазарет к наплыву пациентов, или вы планируете когда-нибудь остановиться?

Я позволил себе секундную паузу, будто всерьёз обдумывал ответ. На самом деле я просто наслаждался моментом. Не каждый день встречаешь человека, который умеет так изящно формулировать угрозы.

— Знаете, господин директор, — начал я, откидываясь в кресле насколько позволяла эта пыточная конструкция, — по своей натуре я человек исключительно мирный. Прямо-таки образец спокойствия и добродушия. Люблю тишину, покой, неспешные прогулки, философские беседы о природе бытия. Иногда даже подаю милостыню нищим, если под рукой есть мелочь.

Я сложил руки на груди и вздохнул с видом человека, которого бесконечно печалит несправедливость этого мира.

— Но почему-то, господин директор, буквально каждый раз, когда я пытаюсь просто пройти из точки А в точку Б, никого не трогая и мечтая исключительно о тёплой ванне и мягкой постели, непременно находится какой-нибудь энтузиаст с топором, арбалетом и с очень горячим желанием проверить, как я буду смотреться в виде ледяной скульптуры или отбивной.