Книга Гейне. Двойная игра, страница 21 – Анатолий Леонов

У Преображенской церкви он огляделся по сторонам и, пройдя Северные ворота, направился по пологому склону, поросшему деревьями и кустарниками, в сторону Большого пруда, у которого собралась на пикник большая шумная компания из десяти мужчин и четырех женщин. Все они были в возрасте, довольно скромно, если не сказать бедно, одеты, но пытались при этом хотя бы в мелочах сохранить былой светский лоск.

На белоснежной скатерти, расстеленной прямо на траве, пыхтел старинный ведерный самовар. Рядом стояли фарфоровые чашки и хрустальные розетки с вишневым вареньем, накрытые от роящихся мух льняными салфетками. На тарелках лежали еще дымящиеся вареники и ароматные кулебяки. Закуска оказалась почти не тронутой. Все внимание собравшихся в тот момент сосредоточилось на еще не старой женщине со следами увядшей красоты на бледном до синюшной немощи лице.

— дама высоким, крайне неприятным голосом с трагическим надрывом исполняла сентиментальный романс Бориса Прозоровского под аккомпанемент семиструнной гитары в руках седого как лунь старика с молодцеватой выправкой кадрового офицера. Остальные слушали. Некоторые со слезами на глазах.

Мужчины и женщины, собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда, были членами литературного кружка некогда знаменитого поэта Бориса Садовского, волей случая оказавшегося последним осколком русского Серебряного века. Осколком, впрочем, не самым большим и не самым ярким. Исполнявшая романс Надежда Ивановна Воскобойникова была его женой, содержавшей при монастыре собственный спиритический салон, весьма популярный среди столичной богемы, во всем, даже в пустых чудачествах, подражавшей былым хозяевам жизни.

Такое было время. Различные союзы в обеих столицах рождались едва ли не в промышленных масштабах. Мистика, спиритизм, оккультные практики в них легко сочетались с разговорами о творчестве Жозе Эредиа, Франсиса Жамма и Жана Кокто, обсуждениями фильмов американского режиссера Эриха Штрогейма и их поэтическим осмыслением. Темой дискуссий становились новые тенденции в современном искусстве, как правило, с упором на зарубежный опыт. Все это густо приправлялось мировоззренческими и политическими вопросами, бо́льшая часть которых являла собой откровенную крамолу на советскую действительность.

Само собой, деятельность таких клубов просто не могла остаться вне поля зрения всесильного НКВД, который окормлял их, как пастух свое стадо. На месте одного разогнанного возникало полдюжины аналогичных. Руководили ими, как правило, один или два «непотопляемых» организатора, остальные участники представляли собой бесконечную череду меняющихся персонажей. Все группы имели претензии на некую элитарную исключительность и, как правило, носили причудливые названия.

Например, в «Штрогейм-клубе» обсуждали современное кино. В «Шекспир-Банджо» изучали драматургию и театр, создавали сценические интерпретации классических произведений и разыгрывали их в «театре для себя». Кружки «Академия» и «Фабзавуч» создавались специально для просвещения молодых людей, не искушенных в искусстве.

Зато в «Бодлеровской академии» утонченные эстеты читали друг другу свои собственные произведения, при этом отрицая любую советскую литературу за пределами своего круга. Как бы то ни было, участники таких клубов были молоды, жизнерадостны и с удовольствием превращали свою жизнь в веселую игру.