Книга Гейне. Двойная игра, страница 22 – Анатолий Леонов

Однако собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда отличались от них. Здесь не нашлось места для юных дарований и безвестных «гениев», эпатирующих публику блестящим высокомерием и восхитительной наглостью. У каждого за плечами был жизненный опыт, карьера, положение в обществе и заслуженное имя. Все в прошлом. Осталась лишь память о былом, причинявшая нестерпимую боль.

Уныние и безысходность — отражение избирательности памяти. Оглядываясь назад, отчаявшийся человек видит все развилки собственной истории, моменты выбора, когда все могло пойти по-другому, забывая, что каждый выбор имеет цену и не гарантирует счастливого исхода. А гнетущая тоска не позволяет отпустить утраты. Смерть, расставания, потери — неизбежная часть жизни, но смириться с этим трудно. Кажется, что вместе с ушедшими людьми и обстоятельствами человек теряет часть себя и жизнь никогда не будет прежней.

Ничего подобного у членов каких-нибудь «Шекспир-Банджо», «Бандаша» или «Шерфоля» в силу юного возраста в помине не было, а вот у обитателя Новодевичьего монастыря хватало с запасом.

Глебов подошел к компании как раз в тот момент, когда Воскобойникова закончила петь.

— Браво! — раздались восторженные возгласы и жидкие аплодисменты.

— Господа! Что же вы не едите? Все стынет! — Воскобойникова обвела гостей заботливым взглядом. — Угощайтесь. Милости прошу!

Слушатели, только что пускавшие сентиментальные слезы по былому, охотно откликнулись на приглашение, шумно приступив к довольно скромной трапезе.

— Нет и нет, дорогой мой граф! — воскликнул похожий на пасхального кролика знаменитый искусствовед профессор Сидоров. — Я продолжаю утверждать, что символизм мертв с приходом большевиков. В двадцать первом умер Блок, в двадцать четвертом ушел из жизни Брюсов. В тридцать четвертом Андрей Белый. Жив Вячеслав Иванов. Но молодые поэты, заимствуя символику, идеи космизма и урбанизма, антропософию оставляют невостребованной. А без нее нет символизма. Парируйте, батенька!

Благообразный старик с окладистой бородой и пышными усами, в прошлом талантливый художник и бывший граф Павел Сергеевич Шереметев, не ожидавший подобного напора, с удивлением посмотрел на профессора Сидорова.

— Да я же не спорю, уважаемый Алексей Алексеевич. Давайте лучше спросим, что об этом думает наше солнышко, Борис Александрович! Последний из могикан Серебряного века!

Все взгляды направились на худого, чахоточного вида мужчину шестидесяти лет, сидевшего в инвалидной коляске. Спинная сухотка вследствие застарелого сифилиса четверть века назад превратила пышущего здоровьем и творческой наглостью кумира экзальтированных курсисток, друга Блока, Бальмонта и Ходасевича в парализованного калеку, не способного передвигаться без посторонней помощи. Впрочем, болезнь не смягчила его взрывного, неуживчивого характера и никак не отразилась на его «пещерном» мировоззрении убежденного монархиста и дворянина-реакционера, полагавшего начало всех бед России — от реформ Александра II, особенно от отмены крепостного права.

Садовской, одетый в небесно-голубой халат с кружевным воротничком и серебряными пуговицами-гренадами, имел желчный, язвительный взгляд, точно ненавидел весь свет, но тщательно скрывал это за маской философского глубокомыслия и сдержанной рассудительности. Не произнося ни слова, он одними глазами подозвал жену. Воскобойникова сразу встала за спиной мужа и выдвинула коляску на середину импровизированного круга. Поэт внимательно, словно в первый раз, посмотрел в лицо каждого из стоявших вокруг людей.