Книга Тайный гость, страница 103 – Анатолий Леонов

После относительно теплой осени конец октября озадачил москвичей настоящей «черной зимой», малоснежной и очень холодной. Красота природы волновала их в последнюю очередь, а поскольку половина города кормилась за счет садоводства и огородничества, то зима без снега тревожила каждого. Бескормица неурожайных лет грозила слободскому люду голодом, долговой кабалой и весьма вероятной гибелью. Все это они помнили по прошлым годам, и от того переживания их только усиливались.

В санях, спиной к вознице, прикрывшись верблюжьей кошмой, лежали двое – отец Феона и архимандрит Дионисий. Старец сильно осунулся и исхудал, но глаза его искрились юношеским задором и интересом к окружающему миру. Сквозь ледяной туман в вышине просвечивалось ясное небо, на котором удивительным образом одновременно мерцали два земных светила, солнце и луна. Дионисий молча смотрел вверх, ловил сухими обветренными губами то ли снежинки, то ли крохотные льдинки, падающие с морозного неба, и улыбался тихой улыбкой блаженного.

Отец Феона бросил на архимандрита озадаченный взгляд.

— Отче, разве не горько тебе от несправедливости, что сотворили с тобой твои лютые недруги?

Дионисий приподнялся на локтях, посмотрел на Феону и звонко рассмеялся.

— Горько – значит обидно? Ты сейчас про меня или про себя спрашиваешь?

— Не понял? – удивился Феона. – О чем ты, отче?

— Не лукавь со мной, отец Феона. Знаю я тебя без малого три года и скажу – нет в твоей душе ни покоя, ни христианского смирения. Что-то темное и злое гложет тебя изнутри, ищет выхода, а найти не может!

Хмурое лицо собеседника заставило Дионисия сменить тему. Он расслабленно откинулся на солому и прикрылся колючей, но очень теплой кошмой.

— Горько ли мне? – продолжил он начатый до того разговор. – Нет! Обидно? Тоже нет! Разрешая себе обиду, человек разрешает себе быть слабым. Жить с уязвленной душой человеку намного труднее! Ведь храня недобрую память о людях, мы в первую очередь мучаем самих себя. Тем, на кого мы обижаемся, нет дела до наших переживаний, они, скорее всего, даже не замечают их, в то время как наше сердце, отравленное ядом мщения, изнывает под тяжестью пустых переживаний. Потому правильнее будет обиде волю не давать! Не согласен, отец Феона?

— Не знаю, что сказать, отче. Умом понимаю – прав ты, но душа эту правду принимать не желает!

Дионисий с сочувствием посмотрел на собеседника.

— Когда-нибудь и боль пройдет, лишь шрамы останутся!

— Когда же придет это время?

— От тебя зависит. Только память может измерить время. Вспомнишь плохое и захочешь его забыть. Чем слабее память, тем короче время!

— Как просто! – печально усмехнулся Феона.

Розвальни резко остановились.

— Что случилось, сын мой? – Дионисий повернулся к возничему.

— Да эвон, – воскликнул тот, указывая варежкой куда-то перед собой, – повезли красавицу нашу!

— Кого повезли?

— Да невесту цареву. В Тобольск ссылают страдалицу!

Мужик поглядел на монахов, хлопая оледенелыми ресницами, и в сердцах добавил:

— Сказывают, будто ближние бояре решили, что девица к царской радости непригодна! Это как? Баба, прости господи, она баба и есть! Как она может к мужниной радости непригодной быть?

Феона не стал дослушивать болтовню ямщика и вылез из розвальней на припорошенный поземкой Владимирский тракт. Оглядевшись по сторонам, монах сообразил, что находится между Греческой слободой и Рогожкой. Вдалеке, в сторону Яузы, возвышались морозные стены и башни Андрониевского монастыря, значит, проехали они всего ничего, версты полторы, не более!