Книга Святой сатана, страница 32 – Анатолий Леонов

Стромилов, приклеив к лицу радушную улыбку, всем своим видом олицетворял образец сердечного гостеприимства, приветливей которого свет не видывал! Стремительно сбежав с красного крыльца, городской голова с распростертыми объятиями бросился к неспешно идущему по двору боярину Шереметеву.

— Федор Иванович, государь мой, – едва не плакал он от счастья, – радость-то какая? Со свиданьицем, стало быть!

Знаменитый дипломат и большой друг государя, троекратно облобызавшись с хозяином, добродушно произнес:

— Однако, Юрий Яковлевич, не чаял я с тобой увидеться, да что Господь ни делает, все к лучшему. В Нижний ехали, а приехали к тебе, в Устюг!

— Милости просим! Хорошим гостям всегда рады! Только хозяйки моей нет. Уехала Марфа Петровна с домочадцами в Вологду, к сестре погостить.

Шереметев развел руками.

— Жаль, – произнес. – Мог ей поклон от сродника, князя Лыкова, передать. Перед отъездом видел его в Разбойном приказе.

Стромилов скривился, точно клюкву разжевал.

— Улетела лебедушка, бобылем ныне живу!

Пройдоха одним разом умудрился изобразить на лице все множество чувств и переживаний от печали расставания и грусти воспоминаний до тихой надежды на встречу, но кажется, на этот раз перестарался.

— А ты вроде не удивлен нашему приезду, – подозрительно прищурился Шереметев, – нешто предупредил кто?

— Само собой, боярин, – не моргнув глазом, ответил Стромилов, – с вечера еще! Казачки мои новость занесли.

— Может, знаешь, и зачем мы здесь?

— Знаю, Федор Иванович.

— Не спрашиваю откуда, – усмехнулся Шереметев, – значит, объяснять меньше придется!

— Что объяснять? – задал вопрос подошедший в сопровождении пресвитера Варлаама ясельничий Богдан Глебов.

Стромилов невольно напрягся. Богдан Матвеевич Глебов, ближний человек патриарха Филарета, еще с польского плена пользовался его дружеским расположением и безусловным доверием благодаря чему, и не без основания, считался при дворе вельможей весьма влиятельным и крайне опасным. До ушей городского головы доходили дворцовые сплетни о всесильном любимце патриарха, но живьем увидел он начальника Конюшенного приказа впервые. Глебов выглядел усталым и хмурым. Вероятно, причиной был веред^[30], разнесший половину его щеки, а возможно, причина была в чем-то ином.

— О чем речь? – переспросил Глебов, поглаживая опухшую щеку и, криво усмехнувшись, пояснил Стромилову: – Зуб. Всегда говорил, хуже больного зуба – только больное ухо.

Городской голова, скроив сочувственную мину, видимо, решил поддержать разговор, вспомнив историю из собственной жизни.

— Хочу сказать… – начал он, но Глебов мягко положил руку в лайковой перчатке ему на плечо.

— А про Хлопову, воевода, сказать не хочешь?

— А что с Хлоповой? – насторожился Шереметев.

— Пусть он скажет, – кивнул Глебов на Стромилова.

Воевода смутился под пристальными взглядами вельмож, но быстро взял себя в руки и даже нашел силы вымученно улыбнуться.

— Скажу так, государи мои, третьего дня случилась с девицей Марией болезнь загадочная. Впала она в бесчувствие и забытье глубокое. Думали, отходит, но нет, хвала Спасителю, все обошлось. Жива и здорова горлица наша кроткая!

— Где она сейчас? – спросил обеспокоенный услышанным Шереметев.

— В безопасности в монастыре, под моим неусыпным надзором, вверена заботам святых старцев из Гледенской обители.