Книга Святой сатана, страница 97 – Анатолий Леонов

Дьяк рукой указал на лестницу, которая вела к небольшой светлице, расположенной над проходными сенями. Услышав слова дьяка, старица вздрогнула, бросила негодующий взгляд на дверь царской Постельной, за которой скрылась инокиня Марфа и, подернув плечами со всем высокомерием, которое могла выказать окружающим, направилась к указанной лестнице. Колачев ехидно улыбнулся и поспешил следом.

С утра молодой царь находился не в лучшем расположении духа. Хмурый Михаил сидел на резном английском кресле «с ушами», подложив под себя мягкую пуховую подушку, и не отрываясь смотрел на небольшой портрет в массивной резной раме, положенный на искусный складной аналой подле его кресла. Он давно уже пропустил время утреннего выхода к ожидавшим в сенях боярам, заставляя их ждать и волноваться.

Постельная комната, мастерски расписанная государевым жалованным иконописцем Прокопием Чириным изображениями сцен из жизни библейских царей Давида и Соломона, казалась ему сейчас уютным убежищем от собственных дурных мыслей и неприятностей окружающего мира. Государев ближний человек, постельничий Константин Михайлович Михайлов уже пару раз заглядывал в комнату – напомнить царю о толпе царедворцев в сенях, но, видя мрачное настроение повелителя, не отваживался беспокоить его нелепыми пустяками.

Марфа, считая себя свободной от придворных условностей, вошла в спальню сына без доклада, громко стуча посохом по налощенным доскам пола. Увидев ее, Михаил поспешно накрыл парсуну покрывалом из золоченой объяри и, поднявшись на ноги, прихрамывая, направился навстречу. Троекратно поцеловав сына в обе щеки и перекрестив склоненную голову, Марфа величественно и грузно осела в кресло, только что оставленное Михаилом.

— Ну, – произнесла она, неспешно осмотревшись и слегка задержав взгляд на парсуне, задернутой тканью. – Я, Миша, свою часть договора исполнила, – она кивнула в сторону закрытой двери, – теперь твоя очередь, государь!

— Да-да, безусловно, матушка! – с грустью произнес Михаил и, сутулясь, как площадной подьячий, склонился над единственным документом, лежавшим на столе.

Не глядя, он размашисто подписал его, присыпал песком и молча протянул матери. Марфа с удовольствием пробежала глазами переданную ей бумагу, победно улыбаясь, свернула в трубочку и убрала в широкий рукав монашеской рясы. Заметив ничем не прикрытую тоску в глазах сына, она ласково потрепала Михаила по плечу, притянула к себе и нежно поцеловала в высокий царственный лоб.

— Не велика потеря!

Криво усмехаясь, Марфа кивком указала на занавешенный платком аналой.

— Чего прятал-то? Не ту ли парсуну, что намедни прислал из Устюга Степка Проестев?

Царь вздрогнул и удивленно посмотрел на Великую старицу.

— Откуда знаешь?

— Я мать, мне положено!

Не спрашивая разрешения, Марфа откинула покрывало. На аналое лежала неплохо выполненная работа ярого караваджиста, дона Алонсо Чурригеры. С небольшого портрета грустно взирала Мария Хлопова, красивая женщина неопределенного возраста. Возможно, причиной неопределенности была безмерная усталость от навалившихся на нее бед и весьма достоверно отраженная художником в каждой черточке лица, а возможно, как судачили злые языки, излишняя полнота, присущая девушке из-за необузданного влечения к сладостям. Ответа, понятное дело, парсуна не давала.