Книга Погрешность, страница 136 – Э. Шрайбер

И тогда встал Ольгерд.

Я не ожидал этого совсем. Ольгерд не выступает на Советах, он вообще нигде не выступает, и я, честно говоря, не слышал, чтобы он когда-нибудь говорил больше чем с тремя людьми сразу.

— Я скажу, — сказал он.

Ему кивнули.

— Он мерил воду при мне, — сказал Ольгерд. — У причала, бечевой. Я видел. Он сказал за девять дней, что налёт пропадёт. Он пропал — твари пришли.

Ольгерд подумал.

— Я в этих ваших безднах не разбираюсь, — сказал он. — Но человек, который сказал, что будет, и оно было, — этому человеку я верю больше, чем тому, кто говорит, что всё обошлось.

И сел.

После него встал Торкель.

— Три твари не нашли, — сказал он коротко. — Восемь дней уже прошло. Ни нападений, ни тварей вблизи посёлка.

Сел.

Дальше говорил Бродир.

Он встал в дверях, там же, где стоял приезжий, — хотя всю жизнь говорил от очага.

— Я скажу не про воду, — сказал он.

И площадь замолчала так, как замолкает только во время его речей.

— Полтора месяца назад я сидел в длинном доме и требовал передать северную линию под общее ведение. Вы помните. Я говорил, что три вышки негодны, что мы латаем их четвёртый год силами того дома, чья очередь, и что дальше так нельзя.

Он оглядел площадь.

— Всё это была правда, — сказал Бродир. — И линию действительно надо было спасать. И я до сих пор считаю, что был прав.

Он помолчал.

— А теперь я скажу, чего не говорил.

Он рассказал всё.

Про то, что дом Серого Паруса терял лодки и терял голос, и что голос на Совете он вытягивал, как мог. Про проданную южанам лодку и про деньги, отданные в общее сверх положенного, — при всех, вслух, назвав сумму.

Про то, что список смен составлял писарь при Совете, а он, Бродир, посмотрел лишь краем глаза и провёл как есть.

— И вот тут главное, — сказал он. — Я не стал проверять список, так как уже практически добился того, чего хотел, а сам список был лишь подтверждением моей правоты.

— В том списке между сменами были дни, когда на вышках никого не стояло, — сказал Бродир. — Девять дней из тридцати на второй. Три на третьей.

Площадь не шумела.

Я стоял и смотрел на лица, и на них не было ни ярости, ни торжества — только очень тяжёлое внимание, какое бывает у людей, при которых говорят то, чего им не хотелось бы знать.

— В ту ночь Гест дал сигнал одиннадцать раз, — сказал Бродир. — Его никто не повторил. Он пошёл сам и умер, и этим спас огромное количество жизней.

Он замолчал.

— В ту ночь погибло пятеро, — сказал он. — И они погибли из-за бумаги, в которую я не стал вглядываться.

Он повернулся к старейшинам.

— Я готов заплатить кровью, — сказал Бродир.

Вот тогда площадь и загудела по-настоящему.

Астрид подняла палку, и гул сел не сразу.

— Кто просит? — спросила она.

— Никто не просит, — сказал Бродир. — Я предлагаю сам.

— За пятерых?

— За пятерых, — сказал он. — И за Хальвара.

И тут заговорил я.

Я не собирался — это надо сказать честно. Я стоял и молчал, и собирался молчать до конца, и понятия не имею, что меня вытолкнуло.

— Нет, — сказал я.

Меня услышали не все, и мне пришлось повторить громче.

— Нет.

Вся площадь уставилась теперь на меня.

Я потом много раз вспоминал эту секунду и до сих пор не могу вспомнить её без неловкости: триста человек одновременно повернулись к шестнадцатилетнему подмастерью, который перебил старейшину.