Книга Погрешность, страница 145 – Э. Шрайбер

— А арбалеты для лодок?

— Не здесь. Это работа мастерской, а не скал. Дома и сделаем.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Отдыхаю, когда нечего мерить.

Это было почти правдой. Свенн понял её ровно настолько, чтобы не переспрашивать дальше.

— Кассий говорил тебе, сколько до съезда? — спросил он в один из этих дней отдыха, глядя в огонь.

— Нет. Он не знает.

— А ты веришь, что не знает?

Я подумал об этом дольше, чем требовал простой вопрос.

— Верю, — сказал я наконец. — У него достаточно других тайн, чтобы не выдумывать эту.

Свенн хмыкнул — не согласие и не спор, что-то среднее.

Домой мы вернулись на тринадцатый день, к вечеру, с пустой телегой и семью готовыми станками за спиной.

Дома горел огонь.

Мать не спала — теперь это было привычным делом, а не тревогой — и штопала что-то у очага. Хельга сидела рядом, левой рукой держала клубок, чтобы нить не запуталась.

— Ел? — спросила мать.

— Сейчас поем.

— Закончили с линией?

— Закончили. На четвёртой был столб, на третьей — лестница. На остальных подлатали то, что требовало починки, и поставили станки. Семь из семи.

Хельга подняла на меня взгляд — оценивающий, но уже не тот, что раньше: в нём почти всегда угадывалось сомнение, что у меня получится. Теперь не угадывалось.

— Люди пошли за тобой? — спросила она.

— Пошли.

— Не за именем отца?

— Может, отчасти и за именем. Но топор в руках держали сами, и четвёртую вышку я выправил не именем.

Она не улыбнулась — Хельга и раньше улыбалась редко, — но как будто после моих слов сидеть стала посвободнее.

Я доел, поднялся к себе и уснул быстрее, чем за всю осень до этого.

Работа не лечит горе. Но, кажется, это единственное, что позволяет с ним справляться — а мне почти ничего другого и не остаётся: без третьих врат я не могу избавиться от переполняющей меня энергии иначе, чем работой. Наверное, поэтому я и работал иногда даже тогда, когда остальные спали, — и мы закончили быстрее, чем я рассчитывал сначала.

Вечером, укладываясь, я в последний раз за эти тринадцать дней вытащил дощечку с двадцать четвёртым расчётом. Посмотрел. Убрал обратно, ничего не меняя.

Ответ не изменился. Зато линия за эти дни стала другой линией, и это было единственное число, которое я мог предъявить самому себе честно.

Семь вышек. Семь станков. Ещё десять заготовок ждут очереди — их будем ставить теперь на лодки, никуда не выходя из посёлка. И одна тренировка с Кассием, назначенная на завтрашний вечер, — тоже без числа. И это определённость, которой мне хватало.

Первое утро дома я проспал.

Разбудила меня мать и, судя по солнцу за окном, специально дала мне времени выспаться.

Тело ещё помнило работу на линии: плечи ныли, кости ломило, и никуда не хотелось идти — но идти было нужно.

В мастерской ждали десять заготовок.

Я разложил их на верстаке в ряд и долго стоял, просто глядя на всё это добро. Дуги, тетивы, рычаги — то же самое, что на вышках, только меньше и точнее: лодка не прощает лишнего веса на носу так, как это простила бы вышка.

Первый собрал за день. Второй — за полдня, потому что руки уже знали, куда лезть.

К вечеру пальцы были в занозах хуже, чем за все время на линии.

Свенн зашёл под конец дня — ребро ещё побаливало, это было видно по лицу, когда он облокотился о косяк.